Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 70 – Арина Арская

Щеки горят огнем, и я чувствую, как жар расползается дальше — по шее, ушам, даже лоб наливается жаром: я злюсь.

Я в бешенстве.

Я поднимаю на Германа взгляд. Он развалился в моем стареньком кресле, как какой-нибудь восточный паша.

Его нога в дорогом ботинке качается в такт невидимой музыке. Да, это бессовестный козел даже не разулся.

В его глазах — те самые чертовы огоньки озорства и азарта. Ему нравится то, что я вот-вот взорвусь, как перегретый чайник.

Ему нравится моя ревность.

Он ею наслаждается.

— О какой лжи идет речь, папа? — деловито, как на бизнес-совещании, спрашивает Аркадий.

Он отставляет стакан с недопитым вишневым компотом.

Герман, не меняя позы, высокомерно хмыкает, подхватывает этот же стакан и делает несколько глотков.

И пожрал, и запил. Своего явно не упустит. Теперь у меня нет вопросов, почему он богатый.

— Замечательно, — с наслаждением констатирует он и ослепительно улыбается. — Очень вкусно, Юлечка.

Я в мыслях уже представляю, как убиваю его, расчленяю и аккуратно упаковываю по черным мусорным пакетам.

Боже мой, какой бесячий, невероятно придурковатый мужик!

Я медленно выдыхаю. Сжимая кулаки на коленях крепче.

— Продолжайте, Герман Иванович, — тихо-тихо говорю я, и мой голос звучит сипло от сдерживаемой ярости. — Или вы опять струсили?

Герман смеется — низко, по-медвежьи, а затем резко замолкает.

Ух, как страшно, но я сейчас и медведя готова расчленить и закопать под окнами.

Он делает последний глоток, смакуя, отставляет стакан, оглаживает свою аккуратную бороду и вздыхает, окидывая мою семью снисходительным взглядом патриарха.

— Мы с вашей мамой не встречаемся.

Воцаряется гнетущая тишина. На несколько секунд слышно только тяжелое сопение Буси на ковре. Затем мой сын Макар тихо и обескураженно спрашивает:

— Что?

Моя дочка Юля рядом со мной вся замирает, а младший, Сашка, суетливо и нервно натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, прячась в нем, как черепаха в панцире.

Я чувствую их. Чувствую, как каждого из моих детей поглощает волна разочарования. Мне хочется каждого прижать к себе, утешить, прикрыть собой от этого циничного мира. Но пока еще рано. Ведь Герман не сказал всей правды.

— Я нанял вашу маму, — четко и уверенно, без тени смущения, проговаривает Герман, — чтобы она вчера сыграла для моей бывшей жены мою новую любовь.

Он делает театральную паузу, наслаждаясь эффектом, а затем добавляет, как бы между прочим:

— За пять зарплат.

— Я так и знал! — зычным басом заявляет Аркадий.

Но в его возгласе я слышу не облегчение и не возмущение, а странное, глухое разочарование.

— За пять зарплат? — уточняет мой сын Макар и тяжело вздыхает, глядя на меня с немым вопросом. — Всего за пять зарплат?

— А что? — отвечаю я ему вопросом и скидываю подбородок, чтобы скрыть накатывающий стыд. — Пять зарплат, знаете ли, на дороге не валяются.

— Пять зарплат, чтобы сыграть любимую женщину… Маловато будет, — философски замечает Макар и скрещивает руки на груди.

— О, ну ты меня сейчас еще поучи жизни! — сердито фыркаю я, чувствуя, как жар в лице разгорается с новой силой. Это уже во мне вспыхнул стыд. — Да, пять зарплат!

Юлька не выдерживает и вскакивает на ноги. Она переводит возмущенный взгляд сначала на меня, затем на невозмутимого Германа, а потом обращает свой горящий праведным гневом взор на Аркадия. Тот замирает, и его скулы предательски розовеют.