Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 56 – Арина Арская

Вот на несколько секунд воцаряется молчание, и я пугаюсь, что сейчас девочки порвут меня на части из-за ревности, но они начинают все дружно, кокетливо смеяться и заливаться краской смущения. Игриво переглядываются.

— Ну хоть кто-то из нас, девочки, этого бородатого козла взял и поцеловал! — Валентина приобнимает меня за плечи и прижимает к себе. — А то ходит весь такой важный!

— Нос до потолка задирает, — говорит Ира, — даже часто забывает с простыми смертными здороваться. А наша Таня взяла его и поцеловала! Молодец Танька!

Вновь смеются, вновь краснеют и вновь хвалят меня, какая я смелая и решительная женщина. Я вновь смахиваю слезы, но это уже слезы веселья, счастья от этой внезапной женской поддержки.

Но все вдруг резко замолкают. Я вновь напрягаюсь и медленно оглядываюсь.

В нескольких шагах от нашего стола замерла бледная и злая Катя. Она сжимает свои холеные кулачки, и по ее лицу ясно читается злоба и ненависть. Она медленно выдыхает, и ее голос, тихий и острый:

— Где он?

— Ты колпачок от ручки-то нашла? — ехидно спрашивает Галина Аркадьевна.

— Что за колпачок от ручки? — едва слышно спрашивает Валентина.

— Да ползала она под столом Германа Ивановича и искала какой-то колпачок от ручки, — фыркает Галина Ивановна.

Катя заливается густой краской, поджимает губы, а я, найдя в себе силы, мило и очаровательно улыбаюсь ей и говорю:

— Герман Иванович, похоже, вернулся к жене.

Катя медленно распахивает глаза так широко, что мне кажется, ее глазные яблоки сейчас выскочат на кафельный пол кафе и начнут прыгать, как шарики от пинг-понга. Секунда, две, три проходит, прежде чем она как рявкнет, разрывая звенящую тишину столовой:

— Таня, ты обалдела?! Как ты это допустила?! Как ты отпустила Германа с этой стервой?!

— Он же старый! — возмущённо вздыхает Ирочка и с громким стуком отставляет пустую чашку с остатками капучино.

Катя рядом с нашим столом поджимает губыю Глаза её красные, на щеках расползлись некрасивые розовые пятна раздражения от слез. Она горько всхлипывает, а после, будто опомнившись, шипит на Иру, полная презрения:

— Ты ничего не понимаешь.

Мы с Галиной Аркадьевной и Валентиной сердито переглядываемся. Если Герман Иванович старый, то и мы тоже — старухи.

Ирочка замечает наши взгляды и слабо улыбается:

— Девочек это не касается. мы всегда молодые и красивые.

Глаза Валентины смягчается, и она переводит строгий взгляд на Катю. Хлопнув по столу ладонями, она тяжело поднимается, отодвигая стул с противным скрежетом по кафелю.

— Ну, Ира, так-то права. Для тебя Герман Иванович староват, раза в два старше. — Она смотрит на заплаканную Катю.

— Вы тоже ничего не понимаете, — Катя вытирает слезы тыльной стороной ладони, смазывая дорогую тушь. — Всем бы быть такими старыми.

Галина Аркадьевна подпирает лицо кулаком и качает головой.

— Тебе бы с ровесниками, Катюш, шашни крутить, а не на мужиков за пятьдесят вешаться.

— Я его люблю! — взвизгивает возмущённо Катя, и губы её предательски дрожат.

Мы с девочками снова переглядываемся.

Что-то во мне щёлкает. Поднимаюсь на ноги, чувствуя, как затекали ноги от неудобной позы. Подхожу к Кате вплотную, заглядываю в её заплаканное, невероятно красивое и сейчас такое юное, несчастное лицо.

— Любить-то любишь, — говорю я тихо, — но твоя любовь его совершенно не остановила. Что-то подсказвает, что мужикам бабская любовь не нужна им.