Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 37 – Арина Арская

Потому что слишком долго я была одна. Слишком долго я не позволяла себе быть просто женщиной.

— Знаешь, Татьяна… — тихо говорит он, и его зрачки, кажется, уже полностью поглотили радужку, превратив глаза в два черных, бездонных омута. — Я всегда думал, что женщины к пятидесяти годам в принципе не способны так… влюбляться.

— Что за глупости вы говорите, Герман Иванович, — шепчу я, и моя ладонь, что лежит на его шее, соскальзывает чуть ниже. Пальцы бесстыдно ныряют под разлет ворота его расстегнутой рубашки, касаясь горячей кожи. — Это у мужчин к пятидесяти отсыхает сердце, — я немного наклоняю голову, поднося свое лицо к его лицу. — А у женщин оно расцветает. С новой силой. И с новым желанием… жить.

— Как много интересного я о тебе узнаю, Танюша, — он переходит на хриплый, почти неслышный шепот, от которого у меня по спине пробегает новая дрожь.

Я медленно приближаю свое лицо к его. Наши носы почти соприкасаются. Я чувствую его теплое, прерывистое дыхание на своих губах.

Герман уже почти хрипит:

— Танюша, ты что, душа моя, задумала?

— Собираюсь поцеловать вас, Герман Иванович, — отвечаю я едва слышно, следя, как его глаза затягиваются темной дымкой.

Он лишь приподнимает бровь еще чуть выше и на новом, прерывистом выдохе заявляет:

— Как неприлично, Татьяна. Ты буквально сейчас домогаешься своего начальника.

Мое лицо — уже в сантиметре от его. Я чувствую его запах — кожи, перца, дорогого мыла. Это сводит с ума.

— Так увольте меня, — усмехаюсь я, нагло, с вызовом.

И впиваюсь в его приоткрытые, удивленные губы.

Мир в это мгновение стирается. Исчезает. Пространство вокруг превращается в густой, пульсирующий вакуум, который бьется в такт моему бешеному сердцу.

Я закрываю глаза, стискивая пальцами его короткие, густые волосы на затылке. Он издает тихий, удивленный звук, не то мычание, не то стон, но его губы под моими — мягкие, податливые, обжигающе горячие.

Я целую его так, будто это последний поцелуй в моей жизни. Как будто я пытаюсь запомнить навсегда вкус этого мужчины — терпкий, с горьковатым послевкусием кофе.

Я вдавливаюсь в него всем телом, чувствуя под пиджаком жесткий мышечный рельеф его груди.

Он все еще стоит, застыв, но его губы начинают отвечать — сначала неуверенно, потом все жаднее, властнее.

Его большие ладони опускаются на мою талию, прижимают меня к себе так сильно, что мне приходится немного выгнуться в пояснице.

Боже мой… Я сейчас такая живая, что слезы на глазах выступают.

Я слышу через гул ударов в собственных висках и в груди, как кто-то яростно, пронзительно взвизгивает:

— Какого черта?! Герман! Чертов ты кобелина!

Я медленно, очень медленно отстраняюсь от губ.

Открываю глаза. Губы мои влажные, разгоряченные, пульсирующие.

Глаза Германа смотрят на меня с таким смешанным выражением шока, желания и полной потери контроля, что мне хочется засмеяться и заплакать одновременно.

Я прикрываю свои влажные от слюны Германы губы пальцами и удивленно смотрю в сторону криков.

В проеме, бледная как полотно, застыла Марго. А из-за ее плеча, на цыпочках, возмущенно выглядывает Катюша. Ее лицо красное от ярости и ревности, и, кажется, вот-вот из ее ушей повалит пар.

Герман, тяжело дыша, переводит взгляд с меня на непрошеных гостей. Он все еще не может вымолвить ни слова.