Книга Право на семью, страница 43 – Арина Арская

В ушах нарастает гул, мне тесно в узком платье и пальцы дрожат. Когда зал и люди начинают размываться с каждым новым ударом сердца, я отворачиваюсь и медленно выдыхаю.

— Умеет он, конечно, взять и обратить на себя внимание, — недовольно бурчит мама, поправляя ворот блузы. — И все веселье испортил.

Хочу встать и уйти, но мама накрывает мою ладонь своей, уловив намерение сбежать:

— Нет, доча. Слишком много посторонних людей вокруг.

‍

— Как тебе серьги? — мама открывает черную коробочку и придвигает к Валерию.

— Я в цацках ничего не понимаю, — делает глоток белого вина и даже не смотрит на серьги.

— Это для твоей тети, — мама улыбается. — Скажи же, прелесть?

Валерий смотрит на маму, затем на серьги и опять на маму, которая широко улыбается.

— Женские игры? — он недобро щурится.

— Ну что ты, — мама закрывает коробочку. — Я от всей души хочу ее порадовать.

В центре стола у блюда с канапе из оливок и ветчины стоит небольшая белая коробка с той самой вазочкой, которую я всячески игнорирую, как и присутствие Валерия. Цежу холодный лимонад через трубочку.

— А что ты на свое сокровище не посмотришь? — тихо обращается мама ко мне.

— Какое же он сокровище? — кидаю на Валерия презрительный взгляд.

— Она про вазу, Вика, — он щурится в ответ.

Секунда оторопи, и я чувствую, как краснею. Я же знала, что мне лучше молчать. Как же я могла сморозить подобную глупость?

— Нет, не посмотрю, — закусываю трубочку и тяну через нее лимонад, глядя в сторону панорамных окон.

— Почему? Она же тебе понравилась, — недоумевает Валерий.

— Разонравилась.

— Тогда я могу ее тоже отдать тете?

Перевожу на него возмущенный взгляд.

— Или разбить? — вскидывает бровь.

— С ума сошел? Ты за нее полмиллиона отвалил! — отставляю бокал.

— Я полмиллиона отвалил в благотворительный фонд, — Валерий пожимает плечами, — сама по себе эта ваза не представляет из себя никакой ценности.

— Тем не менее тот старик был готов за нее драться, — зло и тихо отвечаю я. — Значит, ценная.

— Так ты от нее отказываешься? — Валерий холодно улыбается. — Или нет?

— Отказываюсь.

— Хорошо, — отставляет бокал и тянется к коробке. — Тогда я могу сделать с ней все, что посчитаю нужным.

Но я опережаю его. Подхватываю коробку, не осознавая своего порыва, и прижимаю к груди:

— Не смей!

— Все же не отказываешься? — ухмыляется. — Кажется, я начинаю тебя немного понимать. Нет значит да?

— Нет, — рычу я.

Мама молча наблюдает за нами. Чувствую себя глупо, но позволить Валерию разбить милую вазочку с аистом я не могу. И ведь он это сделает, чтобы сделать мне больно. Это будет его жестокая мужская игра против жены-истерички.

— Зачем ты пришел и испортил нам вечер? — шепчу я.

— Я испортил вечер тому старику, у которого из-под носа увел вазочку, — Валерий мягко посмеивается.

— Так ты пришел испортить вечер старику?

Мама отправляет в рот канапе, медленно жует и переводит взгляд с меня на Валерия, ожидая его ответа.

— Пришел посмотреть на тебя.

Мама закусывает шпажку от канапе и на меня теперь смотрит, а я могу лишь медленно моргнуть и сглотнуть. На ум совершенно не приходит едкого и острого ответа, чтобы заткнуть Валерия.

— И я не помню этого платья, Вика.

Молча кладу коробку на колени и осторожно ее открываю. Сделаю вид, что Валерия тут нет, но сердце, что бешено колотится в груди, не намерено замедлить свой бег. Откладываю крышку, разворачиваю мятую пергаментную бумагу и подхватываю милую фарфоровую крошку. Красивая, нежная и очень тонкая работа. Да, вряд ли она имеет реальную цену в полмиллиона рублей, но мне очень нравится эта розовая глазурь и тонкое горлышко. Немного разворачиваюсь вправо чтобы рассмотреть ее под светом хрустальной люстры.