Книга Виват Елисавет!, страница 69 – Анна Христолюбова

Первое, что выяснил Матвей, — Чихачов действительно учился вместе с Ладыженским и жил с ним в одной каморе. Больше того, они, как и подозревала проницательная умница Маргарета, были друзьями, вместе ходили в самоволку, а после исчезновения Ладыженского в апреле прошлого года Игнатий был спешно исключён из корпуса. Командование, опасаясь, что кадеты окажутся замешаны в деле о государственной измене, не хотело бросать тень на академию.

С Егуповым было сложнее. Чтобы не вызвать ненужных подозрений, расспрашивать о нём прямо Матвей не решился, зато свёл знакомство с полковым писарем Савелием Кругловым. Это оказалось несложно, Савелий любил выпить, а паче всего за чужой счёт.

На угощение писаря пришлось потратить почти всё жалование, но предприятие того стоило. Писарю Матвей представился подпрапорщиком Архангелогородского пехотного полка, мечтающим о красных гвардейских чулках.

— Эх, жаль нынче в гвардию из полевых полков не переводят, — посетовал Матвей, подливая Круглову водки.

— Отчего ж не переводят? — удивился тот. — Переводят. Не так часто, как при государе Петре Алексеиче, но случается. Ежели кому шибко надо, добиваются. У нас давеча в роту Михайлова поручик поступил из Нарвского пехотного, что в Смоленске квартирует. Так жаждал в гвардии служить, что добился-таки перевода, прошениями всю канцелярию полковую завалил, сказывают, до самого Миниха дошёл. Прибыл в столицу, а у нас вакансий не оказалось, так он заместо, чтоб в Смоленск воротиться, остался в чине капрала служить! Каково?!

— Поручик капралом? — приподнял брови Матвей, размышляя, как бы навести словоохотливого писаря на интересующий предмет. — Нешто правда?

— А то! Вся рота на этого Егупова, как на юрода смотрела.

Матвея бросило в жар. Он медленно отхлебнул из своего стакана, что с первого тоста стоял нетронутым, и осторожно произнёс:

— И как он? Служит?

— На хорошем счету. Вроде глядеть не на что — щуплый, тощий, а на маневрах лучше всех, что в стрельбе, что в фехтовании. Думаю, скоро наверстает своё в чинах и в прибытке окажется.

— А давно то было? Может, и мне перевестись удастся? — Матвей снова подлил писарю в кружку.

— Да в начале лета. Хотя мне не понять, к чему он в гвардию так рвался — у нас хлопцы в основном шумливые, то забиячат кого, то в карты дуются, то в кабаке бузят. А Егупов этот всё наособицу, ни с кем не якшается, в штосс не играет, вина не пьёт. Но не тело́к, иной так глянет, что не по себе делается, не взгляд — кенотаф[1] гранитный.

— Коли поручиком был, лет ему, верно, возле тридцати?

— Двадцать восемь, хотя на вид мальчишка мальчишкой, кабы не знал, сколько ему, на глаз больше двадцати не дал бы. Верно говорят, мелкая собака — до старости щенок.

* * *

[1] Кенотаф — памятник, считающийся надгробным, но находящийся там, где не содержатся останки покойного, своего рода символическая могила.

* * *

Вернувшись уже за полночь, Матвей к Маргарете подниматься не стал, ушёл к себе во флигель и в волнении заметался по домику, пытаясь собрать гудевшие в голове мысли.

Значит, Егупов служит в Преображенском полку только четвёртый месяц. А до того пребывал в Смоленске. В Петербурге же его никто не знал. Выглядит не по возрасту молодо, лет на двадцать. А Ладыженскому, между прочим, как раз двадцать летом должно было исполниться.