Книга Виват Елисавет!, страница 176 – Анна Христолюбова

— Филипп?! — изумлённо воскликнули Алексей и Владимир в один голос. — Ты здесь откуда?

— Из деревни. Что-то, господа, я себе места не нахожу последние дни, непокойно как-то… И вас всё вспоминаю. Вот и подумалось — мало ли кто там меня в лицо видел, граф преобразит так, что жена родная не признает, он же кудесник! — И Филипп смущённо улыбнулся.

Алексей беспомощно взглянул на Владимира.

— Возвращайся назад, — выговорил тот хмуро. — Тебе с нами нельзя. Алёшка под чужим именем живёт, его если возьмут, то как Егупова, у которого ни жены, ни детей нет. Я тоже сам за себя. А ты женат официально, коли до тебя фискалы доберутся, Елене тоже несдобровать. Уезжай, Филипп!

Тот вздохнул и покачал головой.

— Значит, не зря мне так мутно было, как чувствовал… Пойдёмте, расскажете, что тут у вас творится.

И повернувшись, Филипп отправился вглубь дома.

Унылый ноябрьский рассвет они встретили в гостиной.

— Нет, господа, — выслушав друзей, подытожил князь, — обратно не вернусь. Я обещал Елизавете Петровне отдать за неё жизнь, пришло время держать слово.

* * *

Ветер то гудел в печной трубе, то тоненько свистел на разные голоса и время от времени, словно проверяя, надёжно ли закрыты окна, ломился в стёкла, стиснутые частой решёткой переплётов.

Возле стены был сложен небольшой аккуратный штабель мелко наколотых поленьев, прикрытый домотканым половиком, на половике уютным кренделем свернулся кот.

Протопленная с вечера изразцовая голландская печь оказалась приятно тёплой, Филипп прижал к ней ледяные ладони, уткнулся лбом и замер.

Володя ушёл спать, Алёшка всё-таки уехал в казарму. Надо бы тоже лечь, но Филипп чувствовал, что не уснёт.

В отличие от Алексея, в Елизавете князь не сомневался, верил в свою цесаревну. Она решится, обязательно решится! И ощущение близкой опасности, колкое, щекотное, немного пугающее, будоражило и саднило где-то под ложечкой. Странный коктейль восторга и ужаса то опалял жаром щеки, то обсыпал мурашками шею.

Но что-то мешало. Не этот шальной лихорадочный кураж, что-то другое. Словно заноза, шип в душе, то и дело покалывавший, свербивший внутри.

Он должен быть вместе с друзьями. Ведь обещал Елизавете служить, не жалея свободы и жизни. Сам вызвался — она не просила. Тогда почему так тревожно и кажется, что совершает ошибку?

Он не связан присягой, не нарушает долг, и совесть его спокойна… Отчего же так мятётся душа? Или он… трусит?

Филипп прислушался к себе. Пожалуй, нет. Умирать было не страшно. Страшнее оказаться на дыбе, но и это пугало не слишком. Тогда в чём дело?

Князь присел на скамейку возле дровяного штабеля, и в полутьме на него тут же сверкнул из-под пушистого хвоста острый кошачий глаз. Печной бок уютно грел спину, но дремоту и покой не навевал, напротив, тревога становилась всё ощутимее, отчётливее.

На башне Адмиралтейства ударил колокол, и, словно вторя ему, из гостиной отозвались часы. Шесть утра. Дом наполнялся тихими шорохами — это дворня, стараясь не шуметь, погружалась в свои ежедневные заботы.

Ежедневные заботы… В деревне он всегда вставал рано, вместе со слугами, и Элен, любившая понежиться под периной допоздна, пеняла, что замерзает без него.

Элен… Ну конечно! Мысль, подспудно рвавшаяся на волю, наконец, обрела свободу. И шип в душе тут же ощутимо кольнул.