Книга Не нищая жена, страница 142 – Денни Смит

Да как это вообще возможно?

Три письма. Три независимых источника. И все трое, словно сговорившись, рисовали портрет человека, который просто не может существовать в природе. Человека без грехов, без слабостей, без темных пятен в прошлом.

Сэр Альберт Ласселл не играл в карты — ни в клубах, ни в частных домах. Не ставил на скачках — ни шиллинга, даже когда весь Ньюмаркет сходил с ума, захлебываясь восторгом от очередного коня. Даже сам Джозеф иногда из ленивого любопытства ставил по мелочи на фаворита или перекидывался партией-двумя в вист. Но нет: Ласселлу были не известны эти грехи.

Он не водился с подозрительными личностями — его круг общения состоял из таких же безупречных, скучных до тошноты соседей, которые съезжались на званые обеды и разъезжались по своим поместьям, не оставляя после себя ни сплетен, ни скандалов. Ни одной любовницы, ни одного внебрачного ребенка, ни одного долга, который пришлось бы выбивать через суд.

Двое первых корреспондентов рассыпались в похвалах, называя его образцом добродетели и украшением общества. К их хвалебным одам мистер Хиггинс присоединил свою характеристику — более сдержанную, деловую, но оттого не менее раздражающую. Баронет, писал он, едва сводит концы с концами, но существенных долгов не имеет. Доходы скромны, расходы еще скромнее. Живет по средствам. Ничего необычного.

Ничего. Интересного.

Джозеф сжал переносицу пальцами, пытаясь унять начинающуюся головную боль. Это он подозревал и до письма Хиггинса. И этого было явно, катастрофически недостаточно.

Безупречная репутация — это само по себе подозрительно. Джозеф прожил достаточно долго и видел достаточно людей, чтобы знать: у каждого есть свои тайны, более или менее невинные. Каждому есть, что скрывать.

У его с виду добродетельной жены были постыдные моменты в прошлом, известные ему, но о которых Эмили предпочла бы начисто забыть. У него самого, при всей его внешней грубости и прямоте, были секреты, о которых не догадывалась супруга — и хорошо, что не догадывалась.

А этот — чист. Слишком чист. Как стеклышко. Как первый снег. Как...

Как умело вычищенная перед приездом хозяина конюшня.

Мысль мелькнула и погасла, не успев оформиться, но оставив после себя смутное, липкое ощущение — он что-то упускает. Что-то важное, что лежит прямо перед ним, но он не может разглядеть.

Джозеф встал и подошел к окну.

Серые, размытые сумерки медленно отступали, уступая место первым лучам солнца, которые золотили верхушки деревьев. За окном библиотеки просыпались птицы, их щебет врывался в комнату через приоткрытое окно вместе с прохладой утреннего воздуха, пахнущего розами и свежестью. Впереди был долгий, напряженный день — из тех, что обычно вызывают деловой азарт.

Обычно.

Но сегодня по какой-то странной, необъяснимой причине ему хотелось остаться дома.

Он стоял у окна и смотрел, как сад медленно просыпается, держа в руках фарфоровую чашку с кофе. Он так и не полюбил этот гадкий, отвратительный вкус, хотя деревенские сливки и мед, которые подавали в Крэмби-Холле, заметно смягчали его горечь. Но открыл для себя, что этот напиток вселяет в него бодрость лучше любого чая, и теперь мирился с неприятным послевкусием ради возможности не клевать носом над бумагами в самый разгар дня.