Книга Не нищая жена, страница 128 – Денни Смит

Каждое воскресенье викарий взывал к его умеренности, терпению и прочим христианским добродетелям, и каждое воскресенье слова эти не находили совершенно никакого отклика в старом маркизе. По какой-то горькой иронии тот сидел ближе всех к Богу — и внимал Ему хуже всех.

По-видимому, подлинное благочестие измеряется не футами до амвона.

Сам он вел жизнь куда более добродетельную, чем половина этих родовитых бездельников. Он не играл в карты, не проматывал состояния на любовниц, не напивался до беспамятства в публичных местах. Да и не в публичных тоже.

Но кому какое дело до его добродетелей? Он был выскочка, нувориш, сассенах в Шотландии и плебей в Англии. Не женись он на дочери маркиза, не наследуй титул после смерти тестя, и его скамья стояла бы ближе к выходу. Хотя в этом был бы и свой плюс: там, наверное, не столь душно, как здесь.

В городе можно было позволить себе пренебречь воскресной службой. Но, что подходит для столицы, совсем не годится для провинции. Он здесь единственно, чтобы поддержать репутацию доброго прихожанина.

В деревне каждый шаг, каждое слово будут обсуждать кумушки под предводительство миссис Энслоу. И если он хочет, чтобы его перестали считать чужаком, он будет каждое воскресенье в любую погоду приезжать на службу, сидеть на этой самой скамье, в этом первом ряду, дышат ладаном, терпеливо сносить холод или духоту и внимать проповеди.

Эмили остановилась у скамьи, обитой темно-бордовым бархатом, и скользнула на свое место. Джозеф сел рядом.

Он смотрел прямо перед собой, на алтарь, на мерцающие огоньки свечей. Не молился, просто ждал. Предстоящая служба вызывала скорей скуку и ощущение потерянного времени.

Рядом застыв, сидела его жена. Ее пальцы нервно теребили край молитвенника — загибая и расправляя уголок страницы.

Наконец, служба началась.

Викарий взобрался на кафедру с той тяжеловесной, размеренной грацией, что свойственна очень упитанным и очень довольным жизнью существам, которые всецело понимают и принимают свое место в этом мире. Джозеф цинично поймал себя на мысли, что глядя на викария, он невольно сравнивает его с сытым, откормленным голубем. Тот же округлый силуэт, та же важная переваливающаяся походка, тот же наклон головы, будто вот-вот начнет клевать рассыпанное зерно.

Он приготовился уже услышать птичье курлыканье вместо человеческой речи, как тот, наконец, заговорил. К его изумлению он обладал на удивление сильным, мощным голосом, выработанным за годы службы, и Джозеф вдруг понял, что хоть проповедь его и наивна, а говорил он о терпении, всепрощении и любви — о тех вещах, которые Джозеф считал или бесполезными, или лицемерными, — но не лишена выразительности.

Возможно, воскресная служба будет не такой уж и пыткой, как ему представлялось в начале. Она, разумеется, не сделает его верующим, но может дать умиротворение, которого ему так не хватает.

Несколько спокойных часов, когда можно просто сидеть рядом с женой и смотреть, как солнечный свет играет на ее силуэте синими, красными, зелеными бликами, подсвечивая стекла витража.

Хотя, нет. Спокойствия он достигнет только в том случае, когда их с Эмили спины перестанет буравить взглядом некий баронет.

Джозеф кожей чувствовал этот взгляд. Сэр Альберт Ласселл сидел где-то позади, через несколько скамей, и Джозеф готов был поклясться, что этот человек даже не смотрит в сторону викария, не говоря уже о том, чтобы слушать его. Его глаза должно быть прикованы к ним, в особенности к Эмили. Он смотрит на то место на шее, что не скрыто воротом платья, где виднеются черные завитки волос, выбившиеся из-под шляпки. В следующий раз он попросит ее накинуть на шляпку легкий, газовый шарф, чтобы он не смел буравить ее взглядом.