Книга Фантомные боли, страница 62 – Люсинда Берри

— Все, чем вы готовы со мной поделиться.

Я начала рассказывать о Лизе. Впервые мне было легко говорить с доктором Ларсоном. Рассказала, что сначала боялась ее, но в тот момент в этом не было ничего необычного, потому что тогда я боялась всех, кроме Эмили.

Лиза была не такая, как остальные, кто пытался нам помогать. Все смотрели на нас с состраданием, жалели, даже Далила и Боб, хоть и ненамеренно. Все, кроме Лизы. Только на этих индивидуальных занятиях я чувствовала себя обычным ребенком, – а такого больше не было нигде, особенно первое время. Все остальные обращались с нами настороженно, как с какими-то особенными, хрупкими созданиями.

Сессии с Лизой всегда проходили по одному плану. Сначала Руты, Эмили, Лиза и я втискивались в комнатенку, такую маленькую, что, казалось, мы сидим друг на друге. Семейные сессии мне не нравились, потому что нам с Эмили полагалось сидеть тихо и слушать, пока Лиза обсуждала с Рутами какие-то непонятные нам вещи. Они говорили несколько минут, а потом начинались занятия. В комнате было полно игрушек, но нам разрешалось играть только с теми, которые являлись частью наших коллективных занятий. Мы снова и снова разбирали диаграммы, правила и последствия. Зато потом мы с Эмили по очереди оставались в комнате один на один с Лизой. Тогда это были единственные моменты, когда я могла спокойно расстаться с Эмили.

Во время индивидуальных сессий с Лизой от меня не требовалось сидеть смирно и молчать. Я могла играть с любыми игрушками в любые игры, какие хотела. Лиза играла вместе со мной и разрешала мне устанавливать правила. Пока мы играли, она говорила со мной о всяких вещах или задавала вопросы, но никогда не заставляла отвечать, если я не хотела. Она не возражала, если я сидела молча и расчесывала волосы куклам или переодевала мягкие игрушки.

У меня была любимая кукла с прекрасной гривой светлых волос – она понравилась мне сразу, еще на первой сессии. Я окрестила ее Аннабель и почти на каждой сессии брала щетку и проводила по ее волосам от корней до самых кончиков. В этом было что-то успокаивающее, умиротворяющее. Если я начинала нервничать во время разговора, Лиза замечала это и сразу вручала мне Аннабель и щетку, и это всегда успокаивало.

В одиннадцать лет мы перестали ходить на сессии к Лизе, но она продолжала присутствовать в нашей жизни, став кем-то вроде близкого друга семьи – регулярно заходила в гости и неизменно присутствовала на всех наших школьных мероприятиях.

Спустя несколько лет, когда Эмили впала в депрессию, мы снова начали ходить к Лизе на терапию, но внимание уже сосредоточилось главным образом на Эмили, а семейных сессий больше не было. Хотя Лиза всегда выделяла несколько минут, чтобы выяснить, как идут дела у меня, терапией она занималась только с Эмили. Сначала я присутствовала на сессиях, но потом, когда Эмили достаточно освоилась, оставалась в приемной и делала домашние задания или читала. Я никогда не спрашивала, о чем они говорили, а Эмили никогда не рассказывала. Казалось, она стыдится этих походов к Лизе, поэтому я не настаивала. Меня не волновало, о чем они говорят между собой, – главное, что после этих бесед у Эмили поднималось настроение.

Рассказывать доктору Ларсону о терапии с Лизой было легко. Слова лились свободно, и не возникало ощущения, что за мной следят и нельзя допустить ошибку – вероятно, потому что я говорила о прошлом, а прошлое не казалось таким запутанным и пугающим, как настоящее.