Книга Аничкина иколе, страница 30 – Евгения Якушина

— А?.. Что ты спросил?.. Запах?.. Это девочки вылили мне в ящик стола одеколон… Адоратрисы…Такая у них тут глупая традиция, – рассеяно ответил он.

Белецкий посмотрел на Руднева настороженно.

— Дмитрий Николаевич, вы «Лила Флери» нанюхались что ли чрезмерно? Как-то вы странно разговариваете.

И тут он заметил на коленях Руднева альбом с недорисованным портретом.

— Та-ак! – протянул Белецкий, указывая на портрет. – Вы в неё влюбились!

Окончательно опамятовавшийся Дмитрий Николаевич пожал плечами.

— И что с того, даже если и так?

Белецкий впился в Дмитрия Николаевича хмурым озабоченным взглядом.

— Да что ты, Белецкий, сморишь на меня, как на хворого? – рассмеялся Руднев.

— Да потому, – взорвался Белецкий, – что ваша влюбленность хуже лихорадки! И малиной вас от неё не отпоить!

— Белецкий, ты единственный в мире человек, который сетует на то, что влюбленность малиной не лечится!

— Я единственный в мире человек, которому приходится лечить ваши влюбленности!

— Белецкий, влюбленность – не болезнь, а нормальное состояние души! И не нужно меня от неё лечить!

— Кабы вы голову не теряли, я бы с вами согласился..! Вот ведь нашли время! Здесь черт знает, что творится, а вы амуры взялись разводить!

Руднев сложил альбом и бросил его в проветривающийся ящик.

— Не беспокойся о моей голове, – примирительно сказал он. – Поверь, я отлично помню, зачем мы здесь. Ты ведь мне что-то рассказать пришёл?

Белецкий ещё несколько секунд сердито посверкал глазами, а потом поведал.

— Дмитрий Николаевич, пока вы тут с дамой любезничали и портреты рисовали, я ознакомился с личным делом учительницы французского, Екатерины Владимировны Княжиной. В своё время она была помолвлена с сербским офицером из числа слушателей академии Генштаба, но за месяц до свадьбы разорвала помолвку. Позже её жениха отозвали на родину и там отправили под трибунал за участие в антимонархическом заговоре. Он сбежал из-под стражи и, предположительно, вернулся в Россию, где присоединился к террористически-анархистской группировке русских революционеров и, якобы, даже был активным участником революции 1905 года.

— Неужто ты всё это в её личном деле вычитал? – подивился Дмитрий Николаевич.

— Нет, там только про помолвку разорванную было и имя жениха. Остальное я узнал у Черномора.

— У кого?

— Так девочки прозвали историка Гольца.

— А у него-то откуда такая осведомленность о личной жизни Екатерины Владимировны?

— Про её личную жизнь он ничего не знает, зато он написал статью о Белградском заговоре, где в числе прочих заговорщиков был упомянут и жених Княжиной. Этот Константин Францевич хвастал передо мной своими публикациями. Я, естественно, выразил желание ознакомится с сербской историей. В общем, всё это абсолютно неважно. Главное, у нас есть имя Миомир Тубич. Думаю, стоит задать вопрос о нём нашему фельдмаршалу из Особого отдела?

— Пожалуй, – согласился Руднев. – Хотя я бы стал его спрашивать не столько про анархиста Тубича, сколько про то, почему господин Ярцев не счёл нужным нам о нём поведать. Ни за что не поверю, что Департамент полиции не знал о Тубиче и про его матримониальные намерения в отношении здешней учительницы.

Белецкий нахмурился.

— Вы не доверяете Ярцеву, Дмитрий Николаевич?

— Не доверяю, – признался Руднев. – Он из тех людей, про которого никогда не знаешь, что он сжимает в руке, которую держит за спиной. Мне это не нравится.