Книга Танковая диверсия, страница 40 – Александр Тамоников

Вот этот — молодой, горячий, с размашистыми жестами. Лидер. Потенциальный зачинщик. Вот та женщина, что кричит про детей, — ее истерика заразительна, разжигает. Вот этот старый мастер, молчаливый, но авторитетный, — кивает в такт самым резким речам. Его мнение весомо. Громов мысленно давал им метки: «№ 1 — агитатор», «№ 2 — провокатор-истерик», «№ 3 — подстрекатель из авторитетов». Его пальцы, не занятые папиросой, чуть шевелились, будто вписывая невидимые строки в невидимый блокнот. Он запоминал лица. Особенности. Шрам у первого. Родинку над губой у женщины. Особую шаркающую походку старого мастера. А многих он знал и так, кто в каком цеху работает, а кого-то и по фамилиям. Выбежавший из административного здания парторг Крутин вытирал рот рукой. Явно только из столовой. Он бежал, спотыкаясь об обломки кирпича, торопился обратиться с речью. За ним спешил и начальник цеха Леваков. Теперь он уже не боялся толпы, он был уверен в авторитете парторга. Неторопливо подходил и начальник заводского ВОХРа Илья Матвеевич Гоголев.

— Гоголев, поди-ка сюда! — позвал Громов, не выходя на открытое место и слушая, как парторг обращается к рабочим, как клеймит и успокаивает одновременно.

— А, это ты, Василий Архипович, — кивнул Гоголев. — Что это тут за буза такая?

— А кто-то слухи всякие распускает, в том числе и про воров, которые на продукты покушаются. Наше с тобой дело разобраться, запомнить зачинщиков. Сейчас предпринимать ничего не будем — не надо злить толпу. В такие минуты народ слеп. А вот когда успокоится, завтра, например, мы с тобой кое-кого возьмем под руку и проводим на беседу ко мне в кабинет. Кого в цех потом после беседы отпустим, а кого и передадим в другое место. Понял меня?

— Да какие же они изменники родины, ты что, Василий Архипович! Рабочие они, выматываются в цехах…

— Ишь, жалостливый какой! — процедил сквозь зубы оперуполномоченный. — Только ты сейчас не о них думай, бывший капитан, а о себе. Про приказ слышал или нет? Решение принято уже — передавать будут ведомственную вооруженную охрану в подчинение НКВД. Так что ты отношение со мной лучше не порть, не ломай себе послужной список. Что сказал, то и выполнишь, понял меня, Илья?

…Через два дня, в разгар самой напряженной смены, когда цех гудел, работая на износ, чтобы не выбиться из графика выпуска танков, к станкам тихо, без суеты подходили: сам Громов, молодой лейтенант из управления и двое стрелков ВОХРа с наганами в брезентовых кобурах. Вежливо, но неумолимо: «Товарищ, пройдемте. Для беседы». Забрали того самого парня прямо у раскаленного стана. Женщину с конвейера. Старого мастера из инструментальной. Тех самых, чьи лица отпечатались в памяти Громова в том пыльном дворе.

Их не вели по улице с позором. Их аккуратно, как бракованные детали, изъяли из производственного процесса. Чтобы допросить. Чтобы выяснить, не были ли эти стихийные волнения в голодном дворе тщательно спланированной акцией. Диверсией. Попыткой организовать массовые беспорядки и сорвать священный график выпуска важной оборонной продукции. В кабинете с зеленым абажуром и портретом на стене раздавались слова, которые стегали, как кнутом: голодный бунт, саботаж, связь с «врагами народа». Логика была железной, как броня танков, которые продолжали сходить с конвейера. Без тех, чьи голоса недавно звучали так громко под глухой стеной продуктового склада.