Книга Книжники. В объятиях прошлого, страница 148 – Ирина Фуллер

— Пришел поезд, слава богу.

Лопахин дернулся, пронзительно посмотрев на партнершу. Констанция напряженно подалась вперед, всем сердцем надеясь, что персонаж не подведет и начнет действовать так, как она от него ожидала.

— Скоро два, — продолжила девушка на сцене и погасила свечу. — Уже светло.

Лопахин кивнул, глянув туда, где были декорации, изображающие окно. Сердце Констанции билось в горле: если план не сработает, это будет ее самый грандиозный провал…

— На сколько же это опоздал поезд? Часа на два, по крайней мере, — Лопахин натурально зевнул и потянулся. — Я-то хорош, какого дурака свалял! Нарочно приехал сюда, чтобы на станции встретить, и вдруг проспал… Сидя уснул. Досада… Хоть бы ты меня разбудила.

Девушка вздохнула и лишь с тенью сожаления ответила:

— Я думала, вы уже уехали, — вдруг она дернулась в сторону, прислушиваясь. — Вот, кажется, уже едут!

Лопахин сперва тоже прислушался, затем с сомнением отмахнулся:

— Да, нет… Багаж получить, то да се…

Констанция поняла: получилось! Сработало!

Действие разворачивалось дальше, а она едва не плакала. Это ведь была гениальная идея! Илья бы, конечно, за такое не похвалил, но, если закрыть глаза на некоторые нюансы, похоже, только что ею был спасен спектакль. И, возможно, Миша Котенко.

Судя по реакции других актеров, Лопахин все делал правильно — они не бросали в его сторону косых взглядов, не вели себя так, будто приходилось импровизировать. Похоже, персонаж отлично справлялся со своей ролью. На лицах зрителей тоже не было ни удивления, ни сомнения. Если не считать трех спящих мужчин, публика исключительно внимательно наблюдала за происходящим.

Пару раз, после особенно длинных сцен с Лопахным, Констанция оборачивалась на Аврелия, чтобы разделить этот момент триумфа, и стажер искренне улыбался ей в ответ.

В антракте они вышли в коридор, прошли в «Закулисье», взяли по кофе. Нужно было все же приглядывать за персонажем, чтобы быть уверенными, что он не сбежит до конца представления.

Леша тоже скоро вошел в кафе с Лопахиным в обнимку. Он не отставал от своего спасителя, воспевал его мастерство и, кажется, зазывал в Петербург.

Персонаж казался немного скованным: на сцене-то он чувствовал себя «дома», а здесь, в этих странных декорациях, среди этих странных людей тушевался.

Антракт закончился, Констанция и Аврелий вернулись в ложу, а Лопахин — на сцену.

Наконец, пришел момент истины: все узнали, кто именно выкупил вишневый сад. Констанция хоть и помнила финал, за сценой следила с замиранием сердца. Как она одновременно сочувствовала Раневской и как злилась на нее же, как радовалась за Лопахина и в то же время хотела крикнуть: «Убери руки от деревьев!».

После его монолога зал неистово зааплодировал. А кто-то за спиной Констанции громко зарыдал. Что ж, это действительно было пронзительно и проникновенно, однако… Она обернулась и увидела Мишу Котенко. Тот утирал с лица слезы своими крупными ладонями.

— Мне никогда так не сыграть! — воскликнул он и ушел из ложи.

Нужно признать, это действительно был бы вызов для актера — переиграть самого персонажа: не просто изобразить — почувствовать его триумф и в то же время уберечься от явного злорадства… лишь немного позволить себе восхититься собой и тем, как судьба все повернула, лишь одним жестом показать то ли пренебрежение, то ли самолюбование: и вот Раневская, человек прошлого века и прошлого уклада, возвышенный, но в быту откровенно бесполезный, слышит прощальный стук топора. Уезжая из места, где рос ее отец, где росла она, где учились ходить дети и где трагически погиб сын, она слышит стук вырубаемого сада — символа уходящей эпохи. И от этой тоски по сладким безмятежным воспоминаниям ныло сердце и у зрителя.