Книга Лунный камень Сатапура, страница 8 – Суджата Масси

Адитья изумился, увидев, что Чаран подошел к незнакомке. Ее ответа Адитья не расслышал, но Чаран жестами показал, чтобы она следовала за ним. Они дошли до дилижанса, мальчик открыл заднюю дверцу. Адитья со своего наблюдательного пункта видел, как женщина сгорбилась, заглянула внутрь. Похоже, боится.

Но вскоре Адитья понял, что сгорбилась она из чисто практических соображений. Она поставила правую ногу на перекрещенные ладони Чарана — своего рода импровизированную ступеньку. А потом плюхнулась в кузов повозки, прижимая портфель к груди. В момент падения сари ее задралось, Адитья успел разглядеть полоску смуглой кожи над лайковыми башмачками. Захватывающее зрелище — можно преувеличить и побаловать обитателей дворца неподобающей шуткой.

Чаран закрыл заднюю дверцу на щеколду и поспешно уселся на козлы. Адитья смотрел, как мальчуган пристраивается рядом с отцом, зажимает мешок с письмами между голенями.

Пратик хлестнул лошадей, и повозка тронулась.

— Мисс Первин Мистри?

Первин открыла глаза и тут же зажмурилась снова, спасаясь от яркого света.

— Добро пожаловать в Сатапур! — жизнерадостно пробасил кто-то по-английски. — Надеюсь, вы себя хорошо чувствуете?

— Да, все в порядке. Видимо, задремала, — сказала Первин, с усилием садясь. Какой у нее, наверное, растрепанный вид — не так она собиралась здесь появиться, особенно перед глазами англичанина, который не мог быть не кем иным, как сатапурским агентом. — Просто мне вас не видно — свет в глаза.

Луч тут же качнулся в сторону.

— Прошу прощения! Я Колин Сандрингем. Пришел проводить вас в дом. В смысле… если вы П. Дж. Мистри, эсквайр.

Первин была озадачена — ведь, по словам сэра Дэвида, агент должен был быть калекой.

— Она самая. Я вам очень признательна, что вы меня встретили. Наверное, было очень тяжело дожидаться в темноте.

— Ну, еще десять минут назад я сидел на веранде. Увидел фонарь и понял, что это почтовый дилижанс. Как жизнь, Пратик? — Последние слова он произнес на маратхи^[8], но с английским акцентом.

— Недурно, — ответил почтальон. — Я вам еще и письма привез.

— А который час? — Первин хотелось понять, долго ли она проспала.

— Около половины седьмого, — ответил мистер Сандрингем.

Первин вытянула ноги — расстояние до земли было метр с лишним. Коснувшись почвы, она почувствовала, как подается сырая грязь. С языка едва не сорвалось проклятие на гуджарати, но она его проглотила. Она надела совершенно новенькие бежевые лаковые ботиночки на пуговицах, до середины икры — мама Камелия и невестка Гюльназ накануне помогли ей их купить в Бомбее.

— Очень практично! — радовалась Камелия. — Вся ступня скрыта и даже лодыжка. В таких куда удобнее путешествовать по горам, чем в сандалиях.

— Только не надевай их во дворце! — предупредила Гюльназ. — Английские ботинки с сари не носят. На обеих махарани, скорее всего, будут домашние туфли, расшитые самоцветами. Могу, Первин, тебе одолжить свои, из приданого. Я их почти никогда не ношу.

Первин с тоской припомнила собственное приданое: десятки изысканных шелковых сари, расшитых кашемировых платков, нарядных туфелек — таких же, как и у Гюльназ. Четыре года назад Первин бросила все это богатство в Калькутте, бросив заодно и мужа. В новой своей жизни она, практикующая поверенная, предпочитала одеваться удобно — но иногда скучала по былым нарядам.