Книга Хозяйка дома Бхатия, страница 32 – Суджата Масси

Гюльназ осторожно взяла Хуши на руки, та закряхтела. Устроившись у матери на руках, Хуши повернулась так, чтобы взгляд ее блестящих глазенок сосредоточился на Первин. Ротик скривился, а потом раскрылся в крике.

— Уа-а-а-а!

— Ой, мамочки, – вздохнула Первин, густо краснея; малышка продолжала кричать, не отводя от нее глаз.

— Хуши сердится на Первин за то, что она ее уронила, – с укором произнесла Гюльназ. – Слава богу, я ее поймала.

— Она упала? Мери Май!^[32] – воскликнула Таджбану, наклоняясь к девочке. – Внученька моя ненаглядная!

— Я очень сожалею, – сказала Первин, рассудив, что, если не взять вину на себя, дело кончится неприятными препирательствами.

— Нужно быть аккуратнее. – Снова нахмурившись, Таджбану пошарила в сумочке, прикрепленной к сари на талии. Вынула палочку сурьмы и аккуратно нарисовала у Хуши на щеке большое круглое пятно.

— Мама, ее же еще не благословили! – воспротивилась Гюльназ.

— Сглаз – он повсюду, – рассудила Таджбану.

Щеки у Первин запылали сильнее прежнего – она поняла, что это упрек в ее адрес. Лакшми тоже, видимо, перепугалась, сделала шаг назад и натолкнулась на Гюльназ – та упала на стоявшее рядом кресло.

— Ты, поосторожнее! – рявкнула Гюльназ.

— Простите меня, простите, мемсагиб! – Взгляд Лакшми перелетал с Гюльназ на Таджбану Бэнкер.

— Нужно возвращаться в дом. – Таджбану положила ладонь на спину Гюльназ.

Поскольку Первин Таджбану больше не сказала ни слова, та отправилась в свою половину дуплекса. Все еще не отойдя от потрясения, она села на свой всегдашний стул у длинного стола, уже накрытого к обеду. Разглядывая фамильный минтоновский фарфор, хрусталь и тяжелые серебряные приборы, она думала между делом, как все это будет выглядеть в глазах Таджбану Бэнкер. Та может счесть, что стол накрыт слишком старомодно или слишком вычурно. Хоми Бэнкер был основателем банка «Маджестик», и все знали, что они с Таджбану не скупятся, приобретая моднейшую одежду, машины и мебель.

Через десять минут жрец отбыл, и Первин услышала перестук шагов в прихожей – явились все участники церемонии, кроме Гюльназ и Хуши.

— Она кормит, – пояснила Камелия, садясь рядом с Первин – и будто оберегая. Первин решила, что матери уже пересказали, что она едва не покалечила Хуши.

Лакшми принесла с веранды колыбель, поставила ее возле стульев, где предстояло сидеть Растому и Гюльназ. Слуги начали выносить еду. Через двадцать минут к родственникам присоединились Гюльназ и Хуши.

Положив Хуши в колыбельку, Гюльназ окинула стол довольным взглядом:

— Ах, как я по всему этому скучала – сорок дней одна безвкусная больничная пища!

— А я так скучал по тебе! – подхватил Растом, беря правую руку жены и целуя. Гюльназ улыбнулась в ответ, а Первин почувствовала всплеск невольной досады.

Джон превзошел самого себя – на столе стояли бараньи котлетки, лещ на пару в банановых листьях, куриное пулао, маринованные креветки, рубленая говядина с наструганным соломкой картофелем, обжаренные баклажаны, яичное карри, пури и ротли, запеченный сливочный крем, а еще райта^[33], дал и всевозможные соления. Все многословно и посмеиваясь обсуждали полезную, но невкусную еду, которой Гюльназ вынуждена была питаться в лечебнице, сравнивали ассортимент с теми временами, когда в 1897 и 1898 годах там же находились Таджбану и Камелия, после рождения Гюльназ и Первин.