Книга Тысячу раз предатель, страница 37 – Оксана Алексаева

Тигран устало трет переносицу, глаза закрывает ладонью, задерживает дыхание. Похоже, слова мои действительно ранят его. Или, может, он просто так устал, что не хочет спорить.

Тишина становится вязкой, почти физической ощутимой. А затем… Тигран внезапно встает.

Резко. Так, что кресло скрипит.

Глаза тёмные, губы сжаты в плотную линию. На секунду кажется, что он что-то скажет. Объяснит, может быть, даже извинится, попросит прощения… Признает свои ошибки.

Но нет.

Он только поднимает плечи, сжимает кулаки и выходит. Хлопает дверью.

Воздух будто дрожит после этого звука. И это всё?

Я остаюсь одна. Тишина становится громче, чем любой крик. Провожу ладонью по простыне, по тому месту, где недавно была его рука. Кожа всё ещё помнит тепло.

Мне хочется сказать себе: «Ну и прекрасно. Пусть идёт себе, желательно как можно дальше…» Но внутри почему‑то больно. Глупо. Бессмысленно. Какое-то странное чувство давит на грудь.

Я ведь всегда мечтала, чтобы Тигран исчез из нашей жизни. Чтобы перестал контролировать, решать, ломать. И вот он ушёл.

А мне вдруг стало нечем дышать.

Глава 22

Тигран

Я сбегаю и, наверное, это самое точное слово. Не выхожу, не ухожу, я бегу, мать его! Почти физически, почти панически. От это тесной палаты, от тяжёлого разговора, от Василисы. От её взгляда, который прожигает насквозь, как клеймо. Она смотрит на меня так, будто я враг народа.

Будто чудовище.

И что самое мерзкое – она ведь права, я не раз успел доказать ей, что она не ошибается.

Вылетаю в коридор, резко обрывая наш разговор и останавливаюсь посреди него, не зная, куда идти дальше. Несколько шагов вправо, потом влево. Разворачиваюсь, снова иду, снова замираю.

Я мечусь, как загнанный зверь в гребаной клетке. И впервые за всё время я реально не понимаю, что мне делать дальше. Раньше я всегда знал: как говорить, что говорить, как правильно надавить, как держать ситуацию под контролем.

Контроль с самого рождения был моей стихией. И сейчас его нет. В голове шумит, мысли бьются друг о друга, как стекло о бетон.

Всё летит к чертям именно потому, что я в тупике, а я не умею быть в тупике, и от этого страшно, черт возьми. Я знаю одно: когда Василиса придёт в себя и поправится, я все равно заберу её и дочь к себе. Факт.

Но что дальше?

Я закрываю глаза, но её взгляд не исчезает: острый, пронзающий, будто ножом по сердцу. Она никогда ещё так на меня не смотрела, ведь раньше было иначе. Раньше в её глазах был восторг, любовь, нежность.

Она смотрела на меня так, будто я – опора, весь её мир, тот, без кого она не сможет жить. Будто я – её безопасность.

Пока я сам всё это не убил.

Методично, уверенно, без сожалений. И она смогла без меня. Ни разу не предприняла попытки вернуться обратно, абстрагировалась, а я ждал… Находясь на грани жизни и смерти, я ждал, что она придет. Но Василиса исчезла, и от этого стало больнее, словно от меня оторвали какую-то весомую часть. Теперь она смотрит так, будто я – угроза для неё, для дочери, больше не родной человек… Чужой. Опасный.

Грудь сдавливает, воздуха не хватает.

Мне нужно успокоиться, срочно. Пока я не наломал ещё больше дров.

Разворачиваюсь и иду в другую палату, к Лее. Там тише, свет приглушённый и, кажется, даже легче дышится. Над кроваткой дежурит медсестра, молодая, чуть уставшая.