Книга После развода. Спаси нас, страница 37 – Оксана Алексаева

Не хочу отдавать его. Не хочу!

Матвей молчит секунду, потом говорит уверенно: — Нет. Сейчас я вам нужнее.

Простая фраза, но я слышу в ней настоящую заботу и только поэтому становится ещё больнее.

Потому что понимаю: «сейчас» не значит «всегда».

— Да и… — он заминается, опускает взгляд. — Я хочу наконец сделать ДНК-тест. Теперь, когда ребенок появился на свет — это возможно, противопоказаний больше нет.

Я смотрю на малыша за стеклом.

Он шевелится, дыхание прерывистое, но живое и моё сердце вновь сжимается до боли.

Одно знаю точно: если окажется, что ребёнок от него — я не смогу жить спокойно.

Это будет клеймо на всю жизнь. На меня. На него. На нас всех.

Я прижимаю ладонь к стеклу, как будто могу передать через неё свое тепло малышу.

Витюша такой крошечный, прозрачный, но такой настоящий, мой, наш.

Матвей стоит рядом. Тихо. Не трогает меня, ничего не говорит. Пусть это будет не его ребёнок. Пожалуйста, пусть… Тогда хоть что-то можно будет ещё исправить.

Стою у входа в роддом, поправляю капюшон от куртки. Снег мягко тает на плечах, но я почти не чувствую холода. Не чувствую вообще ничего, будто бы это все не со мной происходит, а с другим человеком. Странно. Казалось бы, день должен быть важным: сегодня Галю с дочкой выписывают из роддома, а у меня внутри — пустота. Мысли только об Эле и Вите.

Из дверей выходит медсестра, потом Галя, вечно недовольная и уставшая. В руках у неё конверт с ребёнком, аккуратно укутанным в розовый плед. Рядом кто-то хлопает, улыбается, поздравляет. И только я стою столбом, будто этот праздник вообще ко мне не относится.

— Возьми, — фыркает Галя и протягивает мне малышку. Автоматически поднимаю руки, принимаю этот крошечный свёрток. Смотрю вниз, вижу крошечное сморщенное личико, крохотный нос, крошечные губы — абсолютно беззащитное существо. Но… Ничего не происходит.

Ни дрожи в груди, ни того ощущения, как с Витей. Когда мы с Элей стояли вместе у инкубатора, я помню, как у меня сердце вывернуло. Хотелось защитить, обнять, быть рядом.

А сейчас — будто кто-то вытряхнул из меня все чувства. Пусто. Мне даже немного стыдно. Стыдно перед этой девочкой, такой беззащитной и ни в чём не виноватой. Стыдно, что, возможно, я никогда не смогу её полюбить так же, как сына.

— Ты хоть сделай вид, что рад, — шипит Галя тихо, но я слышу раздражение в каждом слове. — Все как всегда. Работа, дела, вечно тебе не до меня. Даже на выписку собственной дочери опоздал!

Я поднимаю на неё взгляд и голос сам становится жестким, как натянутая струна:

— Я буду считать её своей только тогда, когда мы сделаем ДНК-тест.

Галя замирает, потом лицо у неё меняется. Переходит из удивления в злость, затем из злости в истерику.

— Чего?! Ты с ума сошёл?! Ей всего три дня! Она ещё маленькая и беззащитная! С чего я должна таскать её по больницам, чтобы Мия подцепила заразу?! Да и вообще, ты взгляни! Она на тебя похожа! Тот же нос, что у тебя! И губы!

Я смотрю, куда она показывает, но не вижу сходства. Может, потому что не хочу видеть или потому что не понимаю, где его искать.

Мне кажется, этот ребёнок — всё, что угодно, только не часть меня. Я бы очень этого хотел.

— Я сказал, — спокойно, но жёстко. — Тест сделаем завтра. Найду клинику, которая приедет на дом. Не переживай, договорюсь.