Книга После развода. Спаси нас, страница 24 – Оксана Алексаева

Слава, кажется, понимает. Опускает взгляд, отпускает мою ладонь. Его глаза еще секунду назад сияли надеждой, а теперь резко потухли. И мне становится больно. Черт, я не хотела его обидеть. Я просто… Не могу принять то, чего не чувствую. Как он не понимает?

— Прости, не буду, — тихо говорит друг и меняет тему.

Мы говорим о работе, о погоде, о каких-то бытовых мелочах, но напряжение между нами висит тяжелым одеялом. Совесть начинает грызть меня: может, я была слишком груба? Он ведь хотел как лучше.

Когда Слава наконец уходит, я не выдерживаю и вздыхаю с облегчением. И сразу же ненавижу себя за этот вздох. Лежу в тишине, слушаю, как за окном проезжают машины и думаю о том, как все сложно.

А на следующее утро меня будит резкий стук двери. Открываю глаза и меня словно током ударяет. Передо мной стоит Матвей. Не выспавшийся, с темными кругами под глазами, но такой настоящий, что сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Надо поговорить.

Воздух в палате стоит тяжёлый, будто до потолка наполнился электричеством. Пальцы автоматически гладят живот, как будто этим движением я могу успокоить не только малыша, но и себя. Сердце стучит рвано, то ускоряется, то замирает, и от этих пауз внутри всё холодеет. Я считаю удары в голове, будто это поможет удержаться, не сорваться, не сказать лишнего.

Всё, чего хочу, чтобы этот разговор закончился, прежде чем начнётся. Чтобы Матвей просто развернулся и ушёл. Но нет, его шаги всё ближе.

Он проходит вперёд, чуть замедляется, словно опасается приблизиться слишком близко. Останавливается на расстоянии вытянутой руки. Взгляд у него внимательный, слишком прямой, в нём усталость и что-то похожее на сожаление. От этого становится только труднее дышать. Кажется, он всё понимает без слов: по моим сжатым плечам, по тому, как я не могу поднять глаза.

— Не бойся, — произносит он тихо, как будто эти слова способны развеять напряжение. — Я не собираюсь на тебя давить или в чём-то упрекать. Просто признайся, что ребёнок мой.

Где-то глубоко внутри что-то обрывается. «Признайся…» — слово отзывается холодом.

Будто я совершила преступление и должна написать чистосердечное признание под протокол. Слова растягиваются, воздух становится ещё гуще, почти невозможно вдохнуть.

— Нет, — вылетает у меня прежде, чем успеваю подумать.

Это короткое слово, но оно звенит в тишине, как упавшее стекло. Матвей вздыхает, опускает плечи. Подходит к стулу, издающему

тихий скрип, садится рядом. Рука поднимается к лицу, он трет переносицу, будто усталость давит на глаза изнутри. Несколько секунд просто молчит, потом заговорит ровно, но голос дрожит, не от злости, скорее от обречённости.

— Эль, давай не будем, — медленно произносит он. — Я посчитал сроки. Всё сходится. Разве что только… Если ты была не верна мне в браке.

Последние слова звучат почти шёпотом, но бьют сильнее крика.

Я сжимаю руки покрепче, ногти впиваются в ладони, инстинктивно кладу их на живот. Хочется защитить малыша, спрятать от этих слов, от надвигающейся бури.

От него. От себя.

Воздух в палате будто рушится, тянет вниз, и я хватаюсь за этот единственный якорь — ладони на животе. Пусть думает что угодно, но я не позволю ему снова причинить боль, теперь не только мне.

— Не верен был только ты! Вот кто! — рявкаю резче, чем планировала.