Книга Встретимся в полночь, страница 64 – Брианна Борн

Вся эта ситуация – сплошное недоразумение.

Когда я наконец приподнимаюсь, покачивание переходит в легкий крен.

Мы в узкой лодке, похожей на каноэ, но длиннее. Страт сидит рядом со мной на мягком сиденье.

— Хотел дать тебе поспать, – говорит он, – но мне стало немного не по себе.

Он сегодня без своего обычного блейзера, а рукава его накрахмаленной белой рубашки закатаны до предплечий.

Лодка покачивается на гладкой, черной как ночь воде, но побережья нет. Вместо этого вода плещется о фундаменты высоких каменных зданий, возвышающихся по обе стороны от нас. Канал.

Я сажусь прямо.

— Страт? Мы в… Венеции?

Восторг слишком силен, чтобы его можно было сдержать, он словно ярко-розовая волна радости. Я люблю Венецию – или, я думаю, саму идею о ней. Я никогда там не была.

— Похоже на то, – говорит Страт. – Но почему мы не двигаемся? Разве на лодках в Венеции не должно быть парней с палками?

В тот момент, когда он произносит эти слова, лодку слегка встряхивает.

Наши изумленные взгляды встречаются, и мы оба хватаемся за части лодки, чтобы не упасть, когда она резко набирает ход. Я оглядываюсь, но ни мотора, ни человека в полосатой рубашке на корме нет. Будто ею управляет призрачный гондольер. Из меня вырывается радостный смех. Мы плывем по Венеции.

Страт вздергивает подбородок.

— О, послушай, – шепчет Страт.

Музыка.

Его пальцы на бедре настукивают мелодию.

— Ты знаешь этот мотив? – шепчу я, будто слова могут разрушить волшебство нашей ночи.

— Монтеверди, кажется. Или Кавалли.

Я пристально смотрю на него. Это всегда заводит меня – эти фортепианные штучки.

— Знаешь, это как бы… здесь все слишком идеально, – говорит Страт.

— Ничто не может быть слишком идеальным.

— Где же недостатки? Сколы на каменных стенах, оставшиеся после сражений, имена влюбленных, вырезанные на дверях, окна, разбитые детьми, и тому подобное. Жизнь.

— Мы и наши недостатки, – говорю я, качая головой.

— Я давно хотел тебя спросить, – говорит он. – Там, на вечере выпускников… Где ты научилась так хорошо танцевать вальс?

Я краснею.

— О, раньше я заставляла Кади практиковаться со мной во всевозможных странных вещах.

— В каких еще? – Его левая бровь удивленно приподнимается.

— Все начиналось стандартно: свадьбы между нашими мягкими игрушками, мыльные оперы с русалками у бассейна, и еще мы представляли, что наша площадка на заднем дворе – это «Титаник».

Я не расскажу ему, как заставляла ее обнимать меня, пока я притворялась, что умираю, потому что умереть в объятиях любви всей твоей жизни – это самое романтичное событие.

— Однажды мы даже играли в венецианские гондолы, – говорю я. – Мы перевернули мамин шкаф в поисках полосатых рубашек, затем посадили Барби и Кена на край дивана, а одна из нас встала на подлокотник, изображая гондольера. – Я вздыхаю. – В те дни Барби и Кен неприлично много целовались.

Страт смеется. Его глаза блестят в древнем венецианском лунном свете, и я внезапно чувствую смущение.

— Прости. Я была тогда безнадежным романтиком.

— Или, может быть, у тебя просто потрясающее воображение.

Легкое приятное чувство тлеет во мне, как уголек.

Фантазии хороши, пока они не увели тебя слишком далеко. Я думаю о Дине, о том, насколько он вчера вечером в пиццерии отличался от того, каким я его себе представляла. Я так часто мечтала о нем, что в итоге создала в своем воображении версию Дина, которого на самом деле не существовало.