Книга Наследство из другого мира, страница 18 – Мартиша Риш

Сытно вздохнул, потянулся за куском мяса. А оно оказалось жёстким, оторвать он ничего не смог. Выругался на своём птичьем наречье, будто проквакал, с трудом всё же отщипнул кусочек, погрузил в яйцо, словно бы обмакнул в соус, и наконец проглотил с невиданным наслаждением. У меня у самой рот наполнился слюной от одного вида того, как этот птиц наслаждается своей пищей!

Шашлык просто волшебный! Или я просто соскучилась по кухне родного края? Откинулась в кресле, наслаждаюсь видом зелени, прудиком, деревьями. Как же здесь хорошо! Вот я и исполнила, всё, о чем мечталось когда-то. Или почти всё? Теперь и не важно. На тарелке грустит сладкая вата, потому что уже просто не поместилась в меня. Пожалуй, её я возьму с собой в качестве трофея, в память об этом дне в Приозёрье.

Странный он, мой родной край, вроде и нет в нем ничего особенного. Вековые сосны шумят над головами, их шёпот слышен даже здесь, посреди города, его приносит сам ветер Ладоги. Серый гранит, каменная твердь скал, редкие цветы — хрупкое сокровище севера. И не отделаться от Приозёрья, никак его не забыть.

Дядя был прав, когда говорил, что я не смогу уехать отсюда надолго. Терпеливо ждал, когда я наконец-то вернусь. Что ж. Только всё равно будет по-моему. И замуж за его друга я точно не выйду! Никто, ни один человек в мире, не сможет меня заставить!

Я предвкушаю, как открою буфет, выну из него всю посуду, как следует рассмотрю каждую чашку, каждое блюдечко, соберу по крупицам всё, что мне принадлежит. Серьги мамины наконец-то верну себе, её фотографию, а повезёт, так и вовсе весь архив своей семьи разыщу.

Я уже давно не бедная девочка, какой уехала из родного мне дома, деньги перестали быть главным. Не знаю, какое состояние оставил Сильвестр мне, думаю, солидное.

Но как же хочется добраться до своего прошлого. Узнать точно, что случилось тогда. Почему малышкой я очутилась у дяди? Где моя мать? Я помню, что мне было всего три года. Авария? Что-то еще? Врачи в больнице говорили, будто случилась трагедия, я сама чуть не умерла. А мама? Маму вроде бы не нашли тогда. Или она погибла? Что это было? Пожар, авария? Пламя я точно помню, а ещё голоса врачей. Но разве можно верить своим детским воспоминаниям? Найти бы бумаги, хоть что-то прочесть о себе, о своем прошлом. Слишком много сомнений лезет в мою голову.

Я отломила кусочек хлеба, чёрный, корка хрустит, ломоть тяжёлый, настоящий. А запах ранит душу, взывает к самым её глубинам. Кажется, только в этом городе хлеб, как и раньше, пекут в огромной дровяной печи. От того он и выходит особенным, Ладожским. Такого больше нигде нет. Вкусный, кислый, совсем не пресный, пахнет домом, жизнью, едой. И нет никаких сил отказаться даже от крошки. Кажется, её и на землю смахнуть — настоящее святотатство. Будто этот хлеб — последний осколок древней святыни.

Вздохнула, посмотрела опять на газон. Ворон бережно склёвывает крошечки, которые разлетелись вокруг него по траве. Скорлупа валяется рядом.

— Как ты оказался на трассе?

— Вывезли в коробке добрые люди куда подальше.

— Почему добрые? — я действительно удивилась.

— После моей славной охоты злые люди бы живым не оставили. Я почти завалил кабана! Ухватился клювом за его ухо! Клюнул в шею. Молния! Бах! И вот меня и вывезли в лес.