Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 82 – Лилия Тимолаева

Её голос был спокоен, но теперь в нём звучало не торжество, а рассчитанная твёрдость. Злата поняла: после полного звона нельзя кричать о провале. Значит, нужно показать, что звон был красивой ошибкой, устроенной женщиной, которая не имела права ни на один ряд.

— Дайте мне посмотреть, — сказала я.

Она повернула лист чуть ниже, но не протянула.

— Разве вы не помните свою подпись?

Вопрос ударил точно. Вокруг снова зашептались. Я видела, как Ульяна напряглась у медового ряда, как Мирон сделал шаг вперёд, как Остап сжал посох так, что побелели костяшки. Они ждали моего ответа. И Злата тоже ждала. Ей было нужно, чтобы я бросилась оправдываться, испугалась, выдала неуверенность или сказала что-нибудь лишнее.

Я заставила себя посмотреть не на подпись, а на текст.

— Я помню правило, которое вы всё время забываете, госпожа Ружинская. На ярмарке цену называют открыто.

— Это не товар.

— Тогда почему вы принесли его на торг?

По толпе прошла волна движения. Кто-то усмехнулся. Злата чуть приподняла подбородок.

— Завтра Совет решит, что это.

— Значит, сегодня вы не получите от меня ответа на бумагу, которую не даёте прочесть.

Я повернулась к людям, хотя внутри всё ещё звенело от страха.

— Торг продолжается. Все сделки записываются открыто. Если у кого-то есть сомнения по сегодняшним записям, книга у центрального круга. Если кто-то боится, что его покупка исчезнет из-за завтрашнего суда, ставьте имя свидетеля рядом со строкой. На этой ярмарке чужая бумага не отменяет сделку, которую видели люди.

Ульяна первой ударила ладонью по прилавку.

— Медовый ряд открыт.

Мирон поднял челнок.

— Ткацкий тоже.

Ефим громко поставил молоток на доску.

— Ремесленный не закрывался.

Этого хватило. Не для победы, но для движения. Люди начали расходиться от центра к рядам, хотя уже не так свободно, как до появления документа. Каждый теперь думал о завтрашнем суде. Каждая монета ложилась на прилавок осторожнее. Но ложилась. И это было главным.

Злата поняла, что не сорвала торг окончательно. Улыбнулась, свернула лист и передала мужчине с тростью.

— До завтра, Соломея Андреевна.

— До завтра, госпожа Ружинская.

Она ушла не сразу. Сначала прошла вдоль рядов, бросая короткие взгляды на товар, мастеров и книгу, как владелица, которая уже мысленно расставляет здесь свои печати. Потом остановилась у северной калитки. На миг мне показалось, что она снова посмотрит на почерневшую застёжку, но новую накидку держала служанка, а на платье уже не было старого знака. Злата умела быстро избавляться от вещей, которые говорили против неё.

Когда её сани скрылись за поворотом, площадь выдохнула.

Не облегчённо. Тяжело.

Остап подошёл ко мне.

— Плохо.

— Знаю.

— Если подпись настоящая, Совет вцепится.

— Если бумага поддельная, тоже.

— Как доказывать будете?

Я посмотрела на центральный камень. После найденного договора его закрыли не полностью: по краю ещё виднелась тонкая щель, которую снег не успел затянуть. Там, под камнем, лежал ларец, который изменил весь день. Но договор не мог ответить за поддельный отказ. Он только показал, что ярмарка не принадлежит Совету. Теперь нужно было доказать, что я не отдала то, чего и не могла отдать одна.

— Ночью будем читать старые правила, — сказала я.

Остап кивнул.

— Значит, не спим опять.