Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 35 – Лилия Тимолаева

— Да, — сказала я. — Пришла. Потому что если деньги внесёт Злата Ружинская, вы не вернёте место никогда. Если сбор внесут мастера, хотя бы частями, это будет уже не моя просьба, а ваше право.

Женщина у станка заговорила впервые:

— Право? Нам его уже обещали.

— Кто?

— Ваш покойный муж.

В мастерской стало так тихо, что я услышала, как мальчик у стола перестал перебирать клубки.

— Всеволод? — спросила я.

Мирон резко посмотрел на жену, но она не отвела глаз.

— Скажи, — произнесла Ульяна. — Раз начала.

Женщина вытерла руки о передник.

— Он приходил к Мирону за неделю до смерти. Один, без Савватия Кривца. Сказал, что новый порядок был проведён не так, как он велел. Что места должны вернуть тем, у кого право старого круга. Просил собрать людей, но осторожно.

Мирон сжал челюсть.

— А через четыре дня его не стало. После похорон явился Савватий с городской бумагой и сказал, что Воронов перед смертью подтвердил все долги. А вдова, мол, ничего не знает и знать не желает. Что нам надо было думать?

Я держалась за край лавки, потому что под ногами вдруг стало ненадёжно. Вот оно. Не доказательство ещё, не печать, не договор. Но первый живой голос, который говорил: Всеволод не разорял ярмарку. Или хотя бы пытался остановить разорение.

— У вас есть что-нибудь от него? — спросила я. — Письмо? Записка? Свидетель?

Мирон покачал головой.

— Он боялся писать. Сказал только, что главный договор не у Совета. Что если с ним случится беда, искать нужно там, где первый звон не слышен, но ему отвечают.

— Что это значит?

— Не знаю.

Ульяна резко подняла голову.

— Повтори.

— “Где первый звон не слышен, но ему отвечают”, — медленно сказал Мирон. — Так и сказал.

Остап побледнел под загаром и седой щетиной.

— Мастерские под северной аркой, — выдохнул он. — Там колокол не слышали из-за стены, зато знак на камне отвечал светом.

— Какие мастерские? — спросила я.

Он повернулся ко мне, и в его глазах впервые был не упрёк, а страх за то, что мы могли найти.

— Те, что Совет велел заложить после смерти вашего мужа.

Мирон подошёл к полке, снял с неё старую деревянную дощечку со своим именем и положил передо мной.

— Я дам три гривны сейчас и ткань на два прилавка завтра. Больше не могу. Но если вы найдёте договор, госпожа Воронова, я приведу тех, кто ещё помнит, как ярмарка звучала до первого обмана.

Я взяла дощечку. На дереве под пальцами были вырезаны ровные буквы: “Мирон Ткач”.

— Где северная арка? — спросила я.

Остап ответил не сразу. Он смотрел в окно, за которым уже сгущался вечер, и, кажется, впервые за всё время жалел не о прошлом, а о том, что придётся снова открыть дверь, которую многие предпочли бы оставить замурованной.

— Под вторым рядом, — сказал он. — Там, где, по городским бумагам, ничего никогда не было.

Глава 5. Мастера, которых вычеркнули

Слова повисли в тёплой мастерской тяжелее любого приговора Совета. За окнами сгущался зимний вечер, в углу потрескивал маленький очаг, на станке Мирона ещё подрагивали натянутые нити, а мне казалось, что пол под ногами незаметно уходит вниз, к тем самым замурованным мастерским, о которых все предпочитали молчать.

— Как это — ничего никогда не было? — спросила я.

Остап отвёл взгляд от окна и провёл ладонью по бороде. В этом движении было столько усталости, что он вдруг показался старше, чем утром, когда спорил с Ульяной у ярмарочных ворот.