Книга Попаданка для конунга, страница 99 – Хелен Гуда

Я дошла до его покоев. Охранники у дверей переглянулись, когда я приблизилась.

— Я к конунгу, — сказала я твёрдо. — По личному делу. Не смейте докладывать.

Они замешкались, но я прошла мимо, толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь.

В покоях было темно. Горел только очаг, отбрасывая пляшущие тени на стены. Харальд сидел у огня в одной льняной рубахе, с кружкой в руках. Он поднял голову, и я увидела его глаза. Уставшие, тёмные, полные боли.

— Гертруда? — Его голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь? Поздно уже.

Я закрыла за собой дверь и шагнула вперёд.

— Я пришла поговорить, — сказала я. — И не уйду, пока ты не выслушаешь меня.

Он смотрит на меня долгим изучающим взглядом, и в глубине его серых, как зимнее море, глаз мелькает что-то похожее на удивление. Словно он впервые видит меня по-настоящему. Словно все эти дни, недели, месяцы он смотрел на меня сквозь туман собственных страхов, а сейчас туман рассеялся, и я предстаю перед ним — настоящая, живая, тёплая.

— Ты не боишься меня, — говорит он не то вопросительно, не то утвердительно.

— Нет, — отвечаю я просто.

— Меня боятся все. Даже мои ярлы. Даже Эрик, хоть он и друг. Меня боятся, потому что я — власть. Потому что я могу решить судьбу человека одним словом. Потому что я убивал. Много. И не всегда ради справедливости.

Я слушаю его молча, не отводя взгляда. Потом медленно поднимаю руку и провожу кончиками пальцев по его щеке, от виска до самой челюсти, едва касаясь, почти невесомо. Он вздрагивает, но не отстраняется.

— Ты убивал, чтобы защитить свой народ, — говорю я. — Ты носишь власть как бремя, а не как игрушку. Я видела тиранов, Харальд. Я знаю, как пахнет настоящая жестокость, — я замолкаю на мгновение, и голос мой становится тише. — От тебя пахнет дымом и потом, и старой кожей. И ещё одиночеством. Ты боишься не меня. Ты боишься, что я увижу тебя настоящего и отвернусь.

Он смотрит на меня, и в глазах его застывает такая боль, что у меня сжимается сердце. Я не ошиблась.

— Я вижу тебя, — говорю я твёрдо. — И я здесь.

Харальд закрывает глаза. На мгновение он кажется мне старше своих лет. Не телом, но душой, уставшей от войны, от потерь, от бесконечной необходимости быть сильным. А потом он открывает глаза, и в них блестит влага.

— Я не заслуживаю тебя, — шепчет он.

— Это мне решать.

Я тянусь и целую его сама — мягко, почти целомудренно, как целуют раненого, чтобы показать: «Я здесь, я не уйду, я с тобой». Он замирает на мгновение, а потом отвечает так же нежно, словно боится спугнуть.

Где-то в коридоре слышатся шаги. Охрана сменяется. Я замираю, прислушиваясь, но шаги стихают. Никто не осмеливается войти без стука, тем более ночью, тем более когда знают, что конунг не один.

Харальд берёт мою ладонь, подносит к своим губам и целует кончики пальцев. Сначала один, потом другой, медленно, словно читает молитву.

— Ты замёрзла, — говорит он. — Иди сюда.

Он поднимается, подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу, и переносит на широкую кровать, застеленную медвежьей шкурой. Сам ложится рядом, накрывает нас обоих тяжёлым одеялом из овчины. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань рубахи, согревает, успокаивает.

— Твои ноги — лёд, — ворчит он, но в голосе его звучит нежность.