Книга Пламя ада, страница 20 – Кармен Мола

Дом его семьи находился у въезда в деревню, недалеко от кладбища Носа-сеньора-дос-Ремедиос. Небольшой огород и каменный домишко, на первом этаже которого находился хлев, а края шиферной крыши подпирали искривленные временем и влажностью деревянные столбы, – это все, что было у его семьи.

Когда Мауро показался на дороге, Кармен, его мать, решила, что увидела призрака, душу, явившуюся, чтобы проститься. Она опустила мешок с картошкой на землю и обняла сына.

— Господь послал тебя! – произнесла она, чуть не плача. – Сейчас, когда ты нам нужен больше всего.

Мауро удивился, что его мать, женщина, закаленная тяжелой работой, привыкшая к лишениям и невзгодам и не знавшая в жизни ничего другого, так расчувствовалась. Она не оставила ему времени на расспросы и, поднявшись по каменным ступеням дома, сразу повела в спальню. Его отец, Ксурхо, был прикован к постели; его сильно лягнул мул, и ноги больше не слушались.

— Теперь я здесь. И позабочусь о вишне.

— Ты никогда не умел ее собирать.

Раньше резкий тон отца вызвал бы у Мауро только раздражение. Однако за время разлуки он стал терпимее и попытался спокойно обдумать отцовские слова, словно расшифровывая одно из тех посланий, с которыми ему приходилось иметь дело во время восстания. И понял, что в словах Ксурхо не было презрения – скорее наоборот. Отец имел в виду, что Мауро достоин лучшего, чем в поте лица работать в саду, как он сам. Отец хотел, чтобы сын уехал и не возвращался, пока не получит докторскую степень, а тем временем его родители уж как-нибудь справятся сами, им не привыкать. Мауро не должен чувствовать себя обязанным остаться или виноватым из-за того, что уехал. И Мауро ответил отцу:

— Если не будет получаться, покажешь мне, как правильно.

Сентябрь наступил незаметно, работа в саду закончилась. Каждый день лил дождь, и было так холодно, что казалось, будто уже наступила зима. У садовой ограды цвел вереск. Глядя на его белые цветки, Мауро вспоминал о коже Леонор и каждый день, возвращаясь с работы, нежно проводил по ним рукой, мечтая о том, что далеко в Мадриде Леонор почувствует прикосновение его пальцев.

Ксурхо выздоравливал медленнее, чем ожидалось, и все еще не мог распрямиться. И все же каждый раз, собираясь по вечерам за столом, родители просили Мауро вернуться к изучению медицины. Он не говорил им, почему покинул Мадрид, сказал просто, что тосковал по дому, а задержался из-за болезни отца. Он не хотел беспокоить родителей признанием, что участвовал в заговоре Прима. Забот им и так хватало: за вишню удалось выручить гроши, их едва хватит на ближайшие месяцы.

Мауро не мог понять, почему фрукты теперь стоят так дешево, но всякий раз, когда он начинал возмущаться, родители молча опускали глаза. Казалось, они сдались. Жизнь столько раз наносила им удары, и теперь они были готовы довольствоваться тем, что есть. Мауро не знал, что происходит, пока однажды в деревенской таверне не проговорился старик Ксакобе, который каждый день шутил, что вот-вот умрет.

— Маруган заставил всех продавать ему урожай за полцены. Или так, или никак. Люди уже знают, что будет, если отказаться.

В Суточао бедствовали все, кроме Антона Маругана. Он был хозяином деревни и имел власть не только над землями, но и над людьми, как в прежние времена феодал или священник, торгующий тайной исповеди.