Книга Измена. Круиз для одинокой жены, страница 39 – Кира Арден

И понимаю, что готова к завтрашнему дню. Каким бы он ни оказался.

Через два дня меня вызывают в прокуратуру на очную ставку.

Ирина Валерьевна Соколова встречает меня в коридоре — в том же сером жакете, с тем же хвостом.

— Елена Александровна, она здесь. С адвокатом. Если вам некомфортно — мы можем провести через стекло.

— Не нужно. Мне комфортно.

Кабинет триста двенадцать. За столом — Ирина Валерьевна, рядом стенографистка. Напротив — пустое кресло для меня. У стены — Диана. Я не видела её с пятницы пятого июля. За эти два месяца она похудела, не так аккуратно подкрашена, как обычно, и впервые на моей памяти — без своих немыслимых шпилек, в простых лоферах. Рядом с ней — пожилой адвокат с папкой.

Я сажусь напротив. Между нами — стол.

— Назовите себя для протокола, — говорит Ирина Валерьевна Диане.

— Никольская Диана Григорьевна.

— Дмитриева Елена Александровна, — говорю я свою фамилию ровно.

Идёт стандартный набор вопросов — повторение ключевых эпизодов, сверка дат, уточнение, кто и кому в каком письме что писал. Диана отвечает односложно, через адвоката, почти не глядя на меня. Мы движемся, как два сцепленных автомата.

В какой-то момент Ирина Валерьевна опускает ручку и говорит:

— Десять минут перерыва. Адвокат Никольской, выйдите, пожалуйста, со мной — у меня к вам процессуальный вопрос.

Они выходят. Стенографистка тоже встаёт, говорит «извините, я за водой», и закрывает дверь. Я понимаю, что это сделано специально. Соколова дала нам пять минут — без свидетелей, без протокола, без записи. Зачем-то ей это нужно.

Мы остаёмся вдвоём.

Диана долго молчит. Потом поднимает на меня глаза. И впервые в её глазах я не вижу ни азарта, ни ярости, ни высокомерия — там обычная, очень человеческая злость и под ней — такая же обычная, очень женская боль.

— Ну что, — говорит она тихо. — Довольна?

Я смотрю на неё спокойно. Без злорадства. Без сострадания. Просто — смотрю.

— Нет, Диана. Я не «довольна». «Довольна» — это маленькое слово. Когда я подписывала бумаги в восемь утра у Громова, я не думала о вас. Я думала о ста двадцати квадратных метрах потолка в зале ресторана, через которые в случае пожара пошёл бы дым на сто пятьдесят человек. Вы там ни разу не появились в моих мыслях. Вот это — то, чего вы сейчас не можете мне простить. Не папа, не Артём, не суд. А то, что я в самый важный день моей жизни про вас просто забыла.

Она вздрагивает. Один раз.

— Ты думаешь, ты выиграла, — говорит она глухо. — Тебе просто повезло. У тебя были документы, у тебя был Громов, у тебя был старый Виктор Николаевич, который тебя прикрыл. У меня этого не будет — и поэтому ты выиграла. Если бы у нас с тобой стартовые позиции были одинаковые, ты бы…

— Диана. — Я перебиваю её мягко. — У нас с вами никогда не было одинаковых стартовых позиций. У вас — папа-миллиардер. У меня — двадцать восемь коллег и ипотека. Это вы стартовали с золотой полосы. Я — с обочины. И именно поэтому, когда Вольский попытался отобрать у меня единственное, что у меня было, — мою профессию, — я пошла к Громову с прошитой папкой. А вы в той же ситуации не пошли бы никуда. Вы бы позвонили папе. Это, Диана, и есть разница. Не в стартовых позициях. В том, что вы умеете звонить, а я умею ходить.

Она моргает. Открывает рот, чтобы что-то сказать. Закрывает.