Книга Телохранитель для мажорки, страница 71 – Татьяна Катаева, Татьяна Огнева

Я слышала отрывистые фразы, много матерных слов от незнакомых мне людей, но через стену глухих звуков пробивался только один голос — ровный, знакомый, в котором не было ни тени шутки, ни всякой прежней теплоты. Строгость и власть.

Мой отец.

Лицо главаря на секунду исказилось в непонятной улыбке, и он передал телефон мне. Я дрожащими пальцами взяла его: все мои надежды и страхи будто уместились в этом холодном приборе.

На другом конце раздался его голос — сначала как будто издали, затем чище, ближе. Он звучал уставшим. Так уставшим, что в горле сидел ком, вдвое больший, чем от слёз. Я взглянула на осунувшееся лицо отца, и мне до боли захотелось кричать. Потому что он всегда был собран, сдержан, уверен. А сейчас...

— Марьяна? — его голос был кратким, плотным. — Они ничего тебе не сделали?

Я пыталась говорить быстро, чтобы не дать себе провалиться в слёзы. Рассказывать всё подряд было бессмысленно — я пыталась быть точной.

— Меня держат в подвале. Я цела.

Я слышала, как по ту сторону провода он замолчал, и в его молчании было столько боли, что я едва не зажмурилась.

— Принцесса, не пытайся сбежать. Я сделаю всё, что они захотят, и верну тебя домой — целой и невредимой. Ты бледная, уставшая, но тебе надо держаться.

Кашель в углу комнаты испугал меня. Этот главарь словно специально нарушал наш с отцом диалог. Словно запугивал меня и предупреждал, чтобы готовилась. Так просто моё пребывание тут не пройдёт.

Но слова отца звучали как обещание, и в этот момент мне стало чуть легче — настолько, что я позволила себе вдохнуть глубже. Но через мгновение голос стал другим: напряжённым, с тенью паники и гнева.

— Ты слышишь меня? — прозвучало наконец. — Ты должна быть сильной! Без глупостей!

Голос отца звучал строго, командирски — и в нём не было привычной мягкости. Я понимала, что он делает сейчас то, что умеет лучше всего: организует, приказывает, берёт контроль. Это давало надежду.

Я собралась с духом и, пока он слушал, выдавила из себя вопрос, который мучил меня сильнее страха за себя:

— А Артём? Его нашли?

В трубке настал короткий скрежет. Я видела, как отец сильно сжал зубы. Он не сразу ответил. Молчал и прикрывал глаза, словно пытаясь со всех сил сдержать себя.

— Ты про Волкова?

Слёзы, как по заказу, стекали по щекам; голос стал ломаться, но я пыталась собраться. У меня не было выбора. Ради Артёма.

— Папа, его ранили. Найди его и спаси.

Трубка будто обожгла меня тишиной, а затем отец взорвался — не матерно, а с такой злостью, что стены подвала казалось задрожали.

— Ты с ума сошла? — закричал он, и в этом крике слышалось не просто гнев, а отчаяние. — Ты понимаешь, что я могу потерять тебя из-за него? Я вручил ему самое ценное, что есть у меня. А он... он облажался.

Я хотела вырвать ответ, оправдаться, сказать, что он — всё, что я никогда не имела, что он меня защитил — но слова застряли в горле. Я вслушивалась в отцовский голос и видела перед собой его лицо: тёмные синяки под глазами, щеки впалые. Он не спал; я слышала шаги в его кабинете, приказанный им порядок, звонки. Мы оба знали, что он бросит на это все силы, и мысль об этом согревала, но другая мысль — более опасная — вонзилась остриём: если он узнает, что мы с Артёмом...

— Я сделаю всё, чтобы вернуть тебя живой, — сказал он наконец, чуть тише, но от этого звук не стал мягче. — Поняла?