Книга Серая шейка. Непридуманная жизнь, страница 67 – Груша Ерофеева

Бабушка не верила, что умрет от инсульта. Она повторяла раньше, что человек умирает от той болезни, которая была в его жизни первая. А впервые бабушка болела «лёгкими», как она говорила. Кто бы знал, что пневмония непременно привязывается к пожилым инсультникам. Она точно не знала.

Хоронить бабушку повезли в родной посёлок. Она часто напоминала, что лежать хочет рядом с любимым мужем Валентином и двумя сыновьями-двойняшками, трагически погибшими молодыми.

Как же замечательно мне работалось в газете первые годы после декрета!

Редактор — очередная одинокая и пьющая — была, как сейчас говорят, не в ресурсе. Она с трудом вывозила свой минимум, чтобы как-то лезть с указаниями ко мне. И я писала о чём хотела и как хотела. В редакцию прибегала только на планерки и чтобы сдать материал.

Вся наша редакция была из двух комнаток и одного захудалого компьютера. Там и писать-то было негде и не на чем.

Стычки, конечно, были. Куда без них в творческом бабском коллективе. Но не критично. Знавала я и худшее.

Это было время разгула демократии. Каждый сотрудник мог ознакомиться с ведомостью о начислении гонорара. Вот я и ознакомилась однажды. И обнаружила казус. Строчек у меня было больше, чем у других журналистов. А гонорар — меньше.

— Почему? — возмутилась.

— Потому что у тебя мужик есть! — отбрила редакторша.

— Так-то я здесь не бабой своего мужика работаю. — Возмутилась. — У вас есть претензии к качеству моей работы, чтобы снижать мне гонорар?

Претензий к качеству не было. И это вкупе с «мужиком» делало меня в глазах одиноких дам постбальзаковского возраста еще более ненавистной. Ладно бы бездарью была. Можно было обозначить меня тупой замужней клушей и успокоиться. Но, увы. Приглашенный эксперт и журналист неоспоримо высокого уровня, проанализировав нашу газету по просьбе «сверху», охарактеризовал меня как «золотое перо».

Одинокая женщина, у которой, по её собственному признанию, не осталось знакомого женатого мужика, с которым бы она не переспала, не могла простить мне моё семейное счастье. Её пользовали и бросали. А у меня был один любовник, и он на мне женился. Однозначно, меня следовало топить в унитазе по совету нового главы государства. И она топила. Исподтишка. Мелко. Гадко. Но регулярно.

Нашу газету вывели из муниципального имущества и готовили к переходу в акционерное общество. Выше редактора назначили главного редактора. Тоже журналиста. Но намылившего лыжи в депутаты и функционеры. Вот тут меня и решили утопить окончательно.

Неожиданно в редакции созвали общее собрание коллектива. И уже на месте я узнала, что причина сбора — моё нездоровое поведение. Шо, опять? (тоном волка из мультфильма «Жил-был пёс»). Давно ли меня «разбирали» на первом курсе как буржуазного индивидуалиста? Что опять не так со мной, «золотым пером» этой газетёнки и патологически дисциплинированным (и чуть ли не единственным из творческих единиц непьющим) сотрудником?

Все коллеги молчали. Выступила, как ни странно, пожилая дама-бухгалтер. Я с ней очень мало пересекалась. Оказалось, я веду себя в корне неверно. Критикую руководство. Вслух! А критиковать можно лишь жизнь замечательных людей из сферы шоу-бизнеса.

Да, я критиковала. Руководство ушло на месяц в запой. Её работу передали мне. Вместе с руководством ушла в запой и её сестра, принятая непонятно кем, но исправно в трезвые дни набиравшая на компе телепрограмму на неделю. Набор тоже упал на меня. Прочие сотрудники печатали медленно. Одна лишь я вслепую десятью пальцами. В итоге кроме своей работы я выполняла обязанности редактора и полностью набирала вручную всю еженедельную газету. С полной телепрограммой! И мне за эту каторгу даже заплатили. Как сейчас помню — купила килограмм пряников на премию.