Книга Серая шейка. Непридуманная жизнь, страница 51 – Груша Ерофеева

Больно!

Все стихают! От меня уносят синий мокрый кусок. Это мой сын?

Тишина. Она кажется бесконечной.

Крик!

Живой!

Под меня подсовывают таз. Звук, словно вода, пущенная по водостоку, бьется о железо. Спрашиваю:

— Что из меня течёт?

— Кровь.

Еще чуть потуг и выходит детское место.

— Плаценту куда? На выброс или в холодильник? — Слышу вопрос.

А для чего в холодильник? Как потом можно использовать плаценту?

Принесли и показали ребёнка. Синий комочек. На голове мокрые кудряшечки.

— Спросить не хочешь, мальчик или девочка? — Это мне.

— Это Степан. Я и так знаю.

С первого дня, как поняла, что беременна, знаю, что это мой сын Степан. И ни капли не сомневалась. Просто знала.

Все в родзале проспорили. Такого большого не ожидали от меня мелкой. Ребёнок родился больше четырех килограммов. Рост 56 сантиметров. Он всего на один метр меньше меня?!

Сына отправляют в реанимацию. Асфиксия, перевитие пуповиной, гематома на голове. Мой бедный мальчик! Еще не успел родиться и уже настрадался и натерпелся. Но живой! А дальше справимся. Как всё же шатко при рождении. Одно неудачное решение и нет человека.

Врач заглядывает мне между ног:

— Нуууу... теперь терпи. Ты в лохмоты. Зашивать много. А обезбол у нас только для платных рожениц.

Терплю. Да, больно. И долго. Но не больнее схваток на стимуляторе. И не дольше схваток. Можно потерпеть.

— Молодец! Хорошо шилась. — Хвалит меня врач.

Что? Крокодил сказал доброе слово? Оказывается, могут не только орать и унижать?

Когда готовилась к родам, читала, что женщины легко забывают боль при родах. Иначе бы они не решались на вторые. Потому что уровень боли за пределами того, что может вытерпеть человек. Это как ломают сразу несколько костей. И делают это много часов подряд.

Но слышала и другое мнение. Двоюродная тётя, например, рассказывала, что всех детей родила легко и быстро и не понимает, чего там бояться. Неприятно, не более. Мама эти темы резко пресекала. Родила и родила, не о чем говорить. Я не знала, чего ожидать. Но реальность превзошла самые страшные ожидания.

Но ведь должно же забыться, да? Потому что у Кирилла самые крутые гены. Его нужно размножать. Чего бы мне это ни стоило.

В палату меня везут на высокой каталке и с этой высоты опрокидывают на низкую кровать. Метко! Натренировались!

Начинаю мерзнуть. Конец августа, к ночи сильно похолодало. Климат у нас резко-континентальный. Дневная жара легко к ночи перетекает в минус. В последние дни августа опускается до нуля и ниже. Пропотевшая за день схваток и роды, мокрая хоть выжми, рубашка начинает остывать, и меня потряхивает. От холодной мокрой тряпки на теле. От ёмкости со льдом, которую положили на живот. От пережитого. Хочется согреться и переодеться в сухое. И помыться! Но это уже дома, после выписки. Душ для рожениц не предусмотрен, только обработки промежности. Представляю, как я воняю, на мне же коркой засыхает пот.

Надо бы поспать. Я сутки без сна. Но не получается. По коридору мечется женщина и голосит во всю мощь здоровых легких:

— Ой, мамо, больно! Ой, мамо, больно!

И так нескончаемо. Одна и та же фраза.

Медсестры между собой говорили, что привезли цыганку таборную. Роддом специализированный, под инфекцию. Поэтому сюда везут рожениц без медкарты. Девочки шепчутся, гадая, как скоро цыганка сбежит из роддома после родов. У них вроде бы так принято, родит — и сразу убегает в табор, вроде бы полагается к мужу... А за ребенком через несколько дней приходит целая делегация и забирает. Господи, к какому еще мужу... У меня так там сплошная рваная рана, словно снаряд во мне взорвался. Я даже сесть не могу — сплошные швы. И меня предупредили — не сидеть, швы разойдутся.