Книга Серая шейка. Непридуманная жизнь, страница 50 – Груша Ерофеева

Медсестра долго орёт на соседку. Но словно в параллельной реальности. Окружающее как-то отодвинулось. Размылось. Я потеряла интерес к миру. Кто заходит и что вообще происходит — все словно дымкой подернулось. Вся сосредоточилась на своём теле. Потому что больно невыносимо. Всегда хорошо терпела боль. Но не такую. С такой болью я ещё не сталкивалась.

Изнутри меня рвут схватки. Но и в перерыве между схватками боль не стихает. Я уже много часов лежу на панцирной кровати с сильно провисшей сеткой. С моим обширным остеохондрозом — это пытка. Не образная. Самая настоящая. Боль в позвоночнике нестерпимая. Я даже не могу поменять положение тела — много часов привязана к капельнице.

Всегда посмеивалась, когда в книге читала про жертву пыток, который просит его добить, только бы избавиться от мучений. Зря посмеивалась. Сейчас я на месте этих жертв пыток. И единственное, чего я хочу — чтобы боль прекратилась. Сейчас же! И неважно по какой причине. Пусть я умру. Но терпеть больше нет сил!

— Ну ты рожать-то собираешься? — Кричит мне кто-то через дверь. — Смена заканчивается!

Я что, стала слышать? Так хочется хоть глоточек воды! Сколько я уже здесь привязана? Выходит, часов семь.

Заходит женщина. Это врач? Вроде бы не та, что утром, другая.

— Что-то ты кричать стала реже. Вставай, пойдем в родзал.

А смогу ли я встать? Вся я как кусок боли. Позвоночник горит, словно из раскаленного металла.

— Ты не педагог?

— Нет, а что?

— Да вечно намучаешься с этими педагогами. Истерички все!

Мне отсоединяют капельницу и с трудом я поднимаюсь. Лезу на кресло в родзале. Большое, неудобное. Рассчитанное на женщин гораздо выше. Получаю приказ:

— Тужься!

Дальше как-то стирается время. Я тужусь. Но всё не так. Слабо. Плохо.

Слышу, в родзале делают ставки на размер моего ребенка. Самая большая — 3500.

— Кто так тужится? Себя жалеешь? Ты ребенка пожалей! — Кричит мне кто-то.

Чувствую, мне разрезают промежность.

— Думаешь, стоит резать? — спрашивает другая.

— Да и так вся перервётся, хоть зашивать проще.

Вокруг меня суета и споры. Сердцебиение у ребенка затухает. Он умирает?!

Начинаются крики: «Почему в карте не указан узкий таз и крупный плод!»

А, суки, я же вам говорила! Но вы мне затыкали рот — я не врач и не могу знать.

Крики громче: «Надо было кесарить! Сейчас не получится — надо спускать по лестнице на первый этаж, а её трогать нельзя! Плод зажат головой. Что будем делать?»

— Готовьте щипцы! — Слышу.

Что??? Щипцами тащить? В памяти всплывает антисемит Саша с продолговатой головой. Это он рассказывал, щипцами тащили, когда мать рожала. Кроме формы там ещё и содержание пострадало явно. Нет, моего ребёнка нельзя щипцами!

Что-то я видимо выдаю вслух на непереводимом народном. Потому что меня впервые за этот день услышали. Вот как, оказывается, надо было с ними разговаривать. А я воды попросить стеснялась.

Главная начинает резко расставлять людей: вставай здесь, а ты — мне — упрись ей ногой в бок. А второй ногой в неё — туда встаёт еще одна женщина. О! Появилась опора. Кресло для моего роста большое, ноги мокрые от пота разъезжались на железных и тоже мокрых опорах и упираться, когда тужилась, было неудобно. Главная ложится поперёк меня и командует. Я тужусь что есть сил, она телом давит вниз.