Онлайн книга «Любительский шпионаж»
|
Готовая модель летательного аппарата стояла на столе, собранная из фанеры. Что-то там не ладилось с крыльями. И теперь инженеры спорили, пытаясь разобрать написанное и найти ошибку. — Возможно, наш изобретатель записал не все, а что-то утаил. — Или вы неправильно поняли его пометки! Монахиня снова вздрогнула от боли, пронзившей голову. — Если бы я все понял неверно, мы бы вообще не собрали модель, — резонно заметил пленник, хмурясь и пытаясь рассмотреть что-то на странице. — Но вы же сами сказали, что она не полетит в таком виде! Создатель, как можно издавать столько бесполезного шума?! За прошедшие пять дней она ни разу не слышала, чтобы Джузеппе предложил что-то дельное. Все, что он говорил, сводилось к упрекам или вопросам, что никак не помогало продвинуться дальше. И оставалось только удивляться терпению пленника. Сестра Моника бесшумно встала и направилась к мужчинам. Те, занятые спором и изучением страницы дневника, даже не заметили ее приближения. Она заглянула через плечо герцога и увидела знакомый почерк, от которого голова заболела сильнее. Будто на лоб положили что-то тяжелое. Перед глазами встал туман, но монахиня с усилием моргнула и увидела причину спора. Слово на имперском, подчеркнутое уверенной рукой, с приписанной рядом пометкой на изрилионском. Три буквы. Действительно сокращение. — Оптимально, — слово с трудом протиснулось сквозь сжатое спазмом горло. — Простите? — пленник обернулся, а бывший студент наконец замолчал, и в комнате стало тихо. — Что вы сказали? — Оптимально. Это сокращение от слова «оптимально». — Откуда вы знаете? — снова визгливо зазвучал Джузеппе. — Буквы написаны неразборчиво! Это может быть, что угодно! Боль в висках и лбу стала настолько невыносимой, что Моника ответила так, как вовсе не собиралась: — Потому что он всегда так сокращал! Это «оптимально»! Ошибки нет. — Да откуда вы можете знать?! — возмутился мальчишка, вытаращив на нее глаза, но имперец резко оборвал его, ткнув локтем в бок. Он хотел что-то спросить, но она больше не могла оставаться в комнате. И ринулась к двери, не видя ничего вокруг. Налетела на стул, ударилась бедром, кажется, опрокинула, потому что раздался грохот. Выскочила в коридор и побежала к лестнице, подобрав подол. Перед глазами все плыло. А в ушах снова звучал голос матери: — Бьянка, будь послушной! Обещай мне, что будешь послушной! Не задавай вопросов, не спорь, ничего не требуй! Просто будь послушной! — Я буду послушной! Обещаю! Я буду послушной! Рыдание сорвалось с губ, и она зажала рот ладонью, едва не упала, запнувшись о подол, кое-как пролетела последние ступеньки и свернула к часовне. Сейчас там никого не должно быть. Никого. Ее никто не тронет. Глаза жгло, плечи дрожали. А стоило забежать в единственное место, где можно обрести покой, и ноги подогнулись. Моника упала на колени, уперевшись руками в пол и задыхаясь от боли и слез. Сколько лет она не плакала? С тех пор — ни разу. Потому что одаренным милосердием ордена не положено сожалеть о прошлой жизни. А она обещала быть послушной. И была… Двадцать лет. Восемнадцать. Восемнадцать лет, шесть месяцев и десять дней. Она исполнила обещание. Никогда не задавала вопросы. Не спорила. Не требовала. Даже в тот день… — Бьянка, сегодня Марко ди Компаньо казнили на площади в Романе, — мать-настоятельница обладала строгим голосом, узким лицом, жестким взглядом и всегда говорила прямо. — Вместе с ним его сыновей. Ты должна написать письмо сестре. Я продиктую. |