Книга Пышная Света #звездаРунета, страница 23 – Лена Харт

— Наверху суше, — говорит он, кивая на шаткую деревянную лестницу, ведущую в темноту чердака. — Полезай.

— Я похожа на человека, который лазает по таким лестницам? Она же развалится подо мной.

— Не развалится, — подходит и дёргает одну из перекладин. — Крепкая. Ещё внуков переживёт. Давай, я подстрахую.

Подхожу к лестнице с опаской. Ставлю ногу на первую ступеньку. Дерево скрипит, но держит. Медленно, цепляясь за перекладины холодными, непослушными пальцами, начинаю подъём. Каждый шаг даётся с трудом. Мои джинсы намокли и стали тяжелее чугунной сковородки из хозмага.

— Выше, — командует снизу.

Чувствую его присутствие за спиной. А потом ощущаю его руки. Большие, тёплые ладони ложатся мне на бёдра, чуть ниже талии. Его пальцы уверенно обхватывают изгибы, и я замираю, вцепившись в перекладину.

Мамочки мои…

Прикосновение намеренное, твёрдое, уверенное, и он не просто страхует меня, а слегка подталкивает вверх, и от этого простого жеста по всему телу разливается такой жар, что кажется, мокрая одежда на мне сейчас зашипит и высохнет.

— Давай, не виси, — его голос доносится прямо у меня за спиной, и я ощущаю его дыхание сквозь мокрую ткань свитера.

Собрав волю в кулак, карабкаюсь дальше, отчаянно пытаясь не думать о том, где именно сейчас находятся его руки. Добравшись до верха, переваливаюсь через край и падаю в мягкое, душистое сено. Оно колется сквозь мокрую одежду, но колкость приятная. Лежу, раскинув руки, и пытаюсь восстановить дыхание и самообладание. Клим легко взлетает по лестнице и садится рядом.

Мы на сеновале. Огромное пространство, забитое доверху сухой травой. Сквозь щели в крыше пробиваются всполохи молний, на мгновение освещая пляшущие в воздухе пылинки. Шум дождя здесь глуше, он убаюкивает, создаёт ощущение кокона, отрезанного от всего мира. Пахнет летом, полем и ещё... вечностью, наверное.

Лежим молча, слушая грозу. С меня всё ещё течёт вода, и я начинаю дрожать от холода.

— Держи, — Клим стягивает через голову свою фланелевую рубашку, которую он накинул поверх футболки.

На мгновение, когда он поднимает руки, его серая футболка задирается, и я вижу полоску загорелой кожи над поясом джинсов, рельеф мышц пресса. Невольно сглатываю, ловлю себя на том, что пялюсь.

— Не надо, ты сам…

— Надо, — отрезает он. — У меня организм закалённый, а ты завтра свалишься с воспалением лёгких. Кто мне тогда будет про системы водоснабжения рассказывать?

В его голосе нет привычной язвительности. Только усталая забота. Сажусь и позволяю накинуть рубашку себе на плечи. Она огромная, ещё тёплая от его тела и пахнет им. Дождём, свежестью после грозы, чем-то неуловимо-дымным и мускусом. Кутаюсь в неё, как в кокон, вдыхая этот запах, и дрожь понемногу утихает.

— Спасибо, — шепчу. — И… за аптеку тоже.

Он молчит, глядя в темноту.

— Зачем ты это сделал? — не выдерживаю я. — Так на неё посмотрел… будто она враг народа.

Клим пожимает плечами.

— Не люблю, когда людей в неловкое положение ставят. Особенно когда им и так несладко.

Значит, он заметил всё и понял.

— А почему ты здесь? — спрашиваю тихо, сама удивляясь своей смелости. — Ты мог бы… уехать в город... с твоими-то руками и головой.

Клим долго молчит. Дождь стучит по крыше, отбивая ритм.

— Отец эту ферму построил, — наконец говорит он, и голос его становится глуше. — Своими руками из ничего. Я мелкий был, помню, как мы с ним фундамент под этот сарай копали. Он меня учил всему. Как землю чувствовать, как по небу погоду читать… Потом он сильно заболел. Я из Твери вернулся. Думал, на пару месяцев, а остался навсегда.