Книга Трясина, страница 95 – Борис Саркисов

— Ну, как? — спросил Колымей, когда друзья сошлись.

— Никакого повода для беспокойства, — ответил Игнат, — хотя твои предостережения были не напрасны.

— Пойдем, расскажешь, — Колымей потянул его за собой, и они протопали в беседку, где стол все еще был накрыт.

Ярко-оранжевый диск луны уже бросал сюда свои посеребренные блики, и почти выпуклые тени плюща и жасмина ложились на землю. Из трясинного безмолвия тянуло легкой прохладой, до слуха доносилась вечерняя трескотня цикад, В отблесках ночного светила старый замок казался таинственным нагромождением стен и каменных глыб.

Колымей наполнил рюмки коньяком.

— Пропустим по одной, и я весь отдаюсь вниманию.

Они выпили.

— Теперь Мидас вне всякой досягаемости, — начал Игнат, закусывая остывшей долмой, — и может спокойно созерцать нашу действительность такой, какая она есть.

— Я весь изволновался в ожидании тебя, — признался Колымей, — хотя был уверен, что на тебя можно положиться. Скажи, за вами не было хвоста?

— Что-то вроде. Примелькался один тип — высокий брюнет с наглой физиономией. Трижды на глаза попадался. Последний раз — когда приближались к аэропорту. Я предупредил Мидаса: «Не спеши, за нами, кажется, кто-то шпионит». Он спрашивает: «Где, покажи?» Говорю, у нас за спиной плетется высокий брюнет. Мидас останавливает меня, чтобы создать видимость беседы. Я стою спиной к тому типу, а он лицом. В какое-то мгновение замечаю, что глаза Мидаса вспыхивают голубым огнем и тут же гаснут. «Все, — говорит он, — нас уже никто не преследует». И действительно, когда я обернулся, брюнет куда-то слинял. Я поинтересовался, не уничтожил ли он шпиона, на что Мидас ответил: «За все предыдущие жизни я ни разу не убивал человека. Нельзя. Перед Творцом клятву давали. Убийство человека — самый страшный грех. И не только убийство, но и любое насилие над личностью, коей является каждый из нас». Я спросил его, зачем тогда человеку дана сила, на что он твердо ответил: «Чтобы противостоять дикой природе». И я понял, что тело и мозг Мидаса готовы к исполнению своего долга.

— Вот где действительно нет худа без добра, — многозначительно изрек Колымей.

— Ты что имеешь в виду?

— Последствия преследования, — ответил Колымей и тут же пояснил: — Раз его засекли в городе, значит нашу обитель никто из преследователей Мидаса тревожить не будет. Им нужен он и только он.

Колымей наполнил рюмки. Приложившись к коньяку и время от времени набивая рот основательными порциями долмы, Игнат заключил:

— Мидас благополучно прошел к самолету, взобрался по трапу, даже помахал мне рукой на прощание. — Поразмыслив, спросил: — Ты думаешь, он обязательно должен возвратиться?

Проницательные глаза Колымея блестнули одобрением.

— Вне всякого сомнения, друг мой. Он привязан к нам, к нашему замку, считает его своим земным домом. К тому же, ворвавшись в плоть покойника со своими возможностями и памятью, его дух вошел в биологическую связь с нами.

Игнат достал из внутреннего кармана пиджака обернутый в черную ткань револьвер и положил на стол.

— К счастью, не пригодился, — глухо произнес он.

41

Теперь Жан жил в двух мирах. Связи с Зинаидой, ставшие до того тесными и привычными, что, казалось, продолжались целую вечность, переплелись с рабочими тяготами. Он уже привык к ее простым манерам, их отношения складывались на взаимном согласии. Она дарила ему покой, уверенность, что в его нервной работе были необходимы, помогали сбрасывать накопившиеся за день усталость и напряжение. Зинаида поняла, что Жан живет в полном согласии со своей совестью, была уверена, что мир не перевернется, Земля по-прежнему будет вращаться и звезды будут безоговорочно мерцать на небосклоне, если станет больше таких, как он.