Книга Трясина, страница 235 – Борис Саркисов

Колымей сосчитал: их было ровно десять. Крадучись, они продолжали двигаться к замку.

— Мидас, дорогой, — снова взмолился Колымей, — пора что-то предпринимать, иначе будет поздно.

Мидас крепко сжал ему руку, надеясь, что это может сойти за ответ. Затем обвел взглядом своих врагов, произнес какое-то заклинание, как это делали древние воины перед решающим сражением. Его рука легла на худое плечо отца:

— Я вошел в этот мир как Мидас, но то, что я увидел и узнал, разбудило во мне Рэма. Нужно ли объяснять какое у меня желание в эту минуту? Месть! Только месть! Все сделаю я сам, а ты будешь стоять и наблюдать. Не лишай меня этого удовольствия. Во мне. закипает кровь, я весь горю желанием достойно встретить это примитивное отребье.

— Но я хочу помочь тебе, сын.

— Нет! — твердый голос Мидаса звучал с особенной силой — Пусть все будет так, как я сказал. Я не имею права тобой рисковать. Я потеряю уважение к себе, если позволю этой нечисти нарушить твой священный покой.

— А может быть они случайно забрели в наши болота? — предположил Колымей.

— Нет, они пришли за мной. Вон видишь их ведомого — карликообразного, с круглой, как арбуз, головой и хорьковыми глазами? Его кличка — Плющ. Один их тех, кто заливался истерическим смехом, когда надо мной измывались в плену. Вот почему прошу: не лишай меня удовольствия сполна расчитаться с ними.

Колымей неохотно посторонился, но продолжал сжимать в руке револьвер.

Внизу послышались голоса:

— Да тут ни души — одни развалины.

— А я говорю смотри в оба, — одернул его Плющ. — Не забывай, что именно здесь исчез Паук. Исчез навсегда. Рылом чую, кто-то должен быть. Погляди, как все ухожено… А беседка? Будто только что в ней сидели и пировали: и стаканчики, и посуда…

Перешагивая через камни, разбросанные вдоль ограды, цепочка фигур продвигалась к зданию. Через открытые ворота они беспрепятственно проникали во внутренний двор, и тут их остановил карлик.

— А ну-ка, — раздался его писклявый голос, — дайте несколько предупредительных выстрелов.

На стрельбу окно отозвалось возбужденной вспышкой. Последовал пронзительный и жуткий крик. Первый крик смерти! Какой-то тип с всклокоченными волосами упал. Остальные застыли, как изваяния. Жуткие крики повторялись, как только окно вспыхивало разящими, как молнии, голубыми лучами.

И началось.

Трассирующие пули с остервенением забарабанили по стенам и окнам. Стреляли из-за каменного забора, из-за валунов, металлической бочки с водой. Кто-то, испуская дикий вой, выбежал на тропку, чтобы пуститься наутек, но тут же его голос оборвался — трясина довершила казнь.

И все-таки одна пуля вцепилась Мидасу в плечо. Он схватился за рану, и оглушительный клич разнесся над болотами. Прости меня, мой Повелитель! Я снова нарушаю твою наиглавнейшую заповедь. Но ведь это — земное отродье! Оно проследовало за мной через колымеевские болота, чтобы сеять страх, злобу, смерть. Примчались сюда в облике наглых псов, чтобы распорядиться моей судьбой. Клянусь Гефестом, клянусь вселенской Кармой, клянусь чудесной Изольдой, что они поплатятся за злодеяния! Даже если будут ползать на брюхах в моих ногах, прося прощения.

Словно разъяренный хищник, взлетел он на подоконник, извергая рев, и, оттолкнувшись, руками от наружных стен замка, прыгнул вниз. Легко приземлившись рядом с притаившимся за камнем бандитом, он отвесил столь сокрушительный апперкот, что послышался хруст ломающихся костей, и тот опрокинулся, как мешок, набитый опилками. Это оказался Плющ — уродливое существо. Мидас пнул ногой под его ребра: тот, шмякнувшись головой о каменный забор, испустил дух.