Книга Гоцюй, страница 104 – Джин Соул

В предрассветном сумраке слабо светились глаза У Минчжу – бледными желтоватыми искрами, как и у всякой хищной птицы. Значит, он проснулся раньше, что только подтверждало её мысли.

А-Цинь всегда думала, что чутко спит. Выходит, ошибалась.

Она спросила бы его обо всём этом, но… его ладонь довольно грубо накрыла её рот, и У Минчжу едва слышно, считай, одними губами велел:

— Тихо!

А-Цинь была потрясена до глубины души. Как он переменился! Это потому, что они стали мужем и женой? А теперь он крылья ей сломает, чтобы она не смогла от него улететь? Выходит, все его слова были лишь приманкой для глупой птички?

Видимо, мысли эти отразились на её лице и У Минчжу смог заметить это даже в полутьме. В его глазах блеснуло явным укором – таким-то ты меня считаешь? – и он всё так же тихо продолжил:

— Там кто-то есть. Я пойду взгляну, а ты – ни звука. Ясно?

А-Цинь округлила глаза, попыталась убрать его ладонь со своих губ, но У Минчжу не отпускал и выразительно на неё смотрел, пока она не кивнула, подтверждая, что поняла.

А-Цинь было очень стыдно. Опять она о нём плохо подумала… Но извиниться не успела – У Минчжу молча погрозил ей пальцем и выскользнул из шатра.

«Там кто-то есть», – сказал он. Кто это мог быть? А-Цинь закусила губу, чтобы не вскрикнуть. От этой мысли стало очень неуютно на душе. Конечно, никто никогда не слышал, чтобы на горе Певчих Птиц водились какие-то опасные звери крупнее мышей, но куда-то ведь пропадают птицы иногда, причём бесследно? А что, если гора стала охотничьими угодьями какого-то хищника? По коже расползся предательский холодок. Наверное, никогда ещё в жизни она так не боялась…

Снаружи не доносилось ни звука. А потом тишина вдруг взорвалась каким-то глухим перестуком, скрежетом, треском – там явно что-то происходило. А-Цинь прижала обе ладони ко рту и зажмурилась. Но так было ещё страшнее – шум обрушивался на обострённый слух, заставляя панически тяжело дышать и ускоряя пульс.

Если У Минчжу снаружи сражается с каким-то зверем… Он ворон, хищная птица. Но как бы ни были остры его когти и крепок клюв, разве сравнятся они с когтями и клыками хищника?

Да, он велел ей сидеть тихо и не высовываться, но если снаружи хищный зверь, то скрываться бесполезно: когда он разделается с вороном, примется за шатёр и всё равно до неё доберётся. Так стоит ли покорно ждать конца? А-Цинь точно нельзя было назвать трусишкой, и разве жена не должна сопровождать мужа и в жизни, и в смерти? Эх, жаль он не разрешил ей взять с собой мотыжку…

А-Цинь собрала волю в кулак и выглянула. Что-то – или кто-то – тут же схватило её за волосы на загривке и поволокло из шатра. Она взвизгнула, замахала руками, пытаясь сбросить с себя эту лапу… Но это была рука. Её отца.

Глава Цзинь грубо швырнул дочь на землю, глаза его искрились холодом. А-Цинь заметила стражей-журавлей и стражей-цапель – оба отряда в полном сборе и вооружении, впрочем, порядком потрёпанные. Но разве у ворона был шанс? Конечно же, они схватили У Минчжу.

Его крылья были туго стянуты за спиной, трое стражей-журавлей скрестили копья вокруг его шеи: шевельнёшься – лезвие разрежет плоть с трёх сторон, а если перья копий сомкнутся – голова полетит с плеч. Горло У Минчжу и так было окровавлено – то ли царапина, полученная во время сражения со стражами, то ли он всё-таки попытался вырваться из смертельного захвата.