Книга Адмирал Империи – 64, страница 51 – Дмитрий Коровников

Суровцев опешил. На долю секунды его челюсть дрогнула. Он явно не ожидал появления государя.

— Господин вице-адмирал, — заговорил мальчик, и его усиленный динамиками голос заполнил всё пространство безраздельно, — вы забываетесь. Вы приносили присягу моему отцу — императору Константину. Вы клялись служить Российской Империи верой и правдой, защищать престол от врагов внешних и внутренних. И вы нарушили эту клятву, перейдя на службу к узурпатору Птолемею Граусу. Ответьте мне прямо: вы считаете себя человеком чести?

Суровцев открыл рот, но император поднял ладонь — коротким, почти небрежным жестом, который тем не менее заставил его умолкнуть. Я видел, как Валериан Николаевич замер, словно кролик перед удавом, и понял: мальчик каким-то образом нащупал ту самую струну, которая задела его сильнее любой угрозы.

— Вы называете меня самозванцем недостойным престола. Что ж, позвольте представить доказательства того, кому вы служите, видимо, считая именно этого человека воплощением достоинства. Операторы, выводите запись, — произнёс он, и в третьем окне голограммы развернулась картинка, записанная ранее со сканеров «Елизаветы Первой».

На ней флагманский линкор первого министра «Агамемнон» в сопровождении нескольких крейсеров и османских кораблей спешно, бросая строй, уходил из столичной системы. Чёткие сигнатуры, знакомые контуры — ошибка исключалась.

— Вот ваш повелитель, вице-адмирал, — голос государя звучал ровно, без капли торжества, и от этого обвинение резало острее. — Вот тот, кому вы служите. Он бежит из сектора боя при первой опасности — как бежал в битве за крепость «Кронштадт», бросив там верные экипажи. Как бежал сейчас, оставив в столице и сторонников, и администрацию, и людей, до сих пор ему верящих. Вы присягнули трусу, который в очередной раз продемонстрировал свою ничтожность. И вы называете себя человеком чести?

Суровцев молчал. Желваки на его скулах то вздувались, то опадали. Я видел, как он пытается подобрать слова и не находит их. Удар пришёлся точно в цель. Мальчик даже не повышал голоса, но каждое слово било, как кувалда в бронеплиту.

— И последнее, напрямую вас не касающееся, — Иван Константинович выдержал паузу, давая тишине сделать своё дело. — Я объявляю амнистию любому кораблю вашей эскадры, который откажется от боя и выйдет из строя. Любому офицеру, который не желает проливать кровь за предателя и труса. Любому космоматросу, который сложит оружие и откажется выполнять преступные приказы старших офицеров. Даю слово императора. А моё слово — твёрдое.

На экранах операторов связи, следящих за эфирными частотами, практически сразу после этих слова вспыхнули индикаторы внутренних переговоров — сразу на нескольких лёгких крейсерах Суровцева и Тихоокеанского флота. Их командиры явно совещались. Пока только совещались, но сам факт этих переговоров, засвеченный приборами, был пощёчиной громче любого залпа. Валериан Николаевич бросил короткий взгляд на свой пульт и, видимо, тоже это заметил. Его лицо исказила гримаса бешенства.

— Это ещё ничего не доказывает! — выкрикнул он, теряя остатки самообладания. — Вы всё подстроили!..

И тут же осёкся. Понял, что каждое лишнее и тем более глупое слово лишь подтверждает его слабость. Понял, что проигрывает эту риторическую дуэль вчистую. И, не закончив фразы, оборвал связь. Мониторы погасли.