Книга Литания Длинного Солнца, страница 220 – Джин Родман Вулф

— Отнести… Нет. Пока нет, не хочу, а дальше – посмотрим, – с бесхитростным, весьма встревоженным выражением на лице, подавшись вперед, пробормотала Синель, и в этот миг Шелк мог бы поклясться, что она даже не подозревает о собственной красоте. – Все не так, совсем не так. То есть по отдельности у тебя все верно, а вот картина складывается не такая, как есть. Как будто я вправду из другого города. Нет, я – виронка, как и ты сам. И родилась здесь, и торговала возле рынка жерухой… с тех пор как подросла чуть выше вон той табуретки, на которую ты уложил ногу.

Шелк машинально кивнул, гадая, сознает ли она, насколько ему хочется прикоснуться к ней.

— Верю, дочь моя, верю. Однако если хочешь, чтоб я увидел истинную картину, рассказывай обо всем. Как она в свое время выглядела с твоей точки зрения?

— Журавль, как я вчера и рассказывала, другом мне стал. Милый такой, обходительный. Бывало, дарил кое-что – просто так, без корысти. Помнишь насчет букета синели? Вот в таком роде. Мелочи, но приятно. Многим девчонкам он нравился, и я порой… денег с него не брала. Имелась у него слабость насчет рослых девчонок. Он над ней даже сам вроде как иногда посмеивался.

— Действительно, он изрядно переживает из-за собственного роста, в чем мне признался при первой же встрече, – вставил Шелк, – а с высокими женщинами, может статься, сам себе кажется выше… но это не так уж важно. Продолжай, продолжай.

— Вот так, значит, у нас и пошло с тех самых пор, как я поселилась в заведении Орхидеи. Нет, ничего этакого, вроде «надо, понимаешь, пошпионить тут кой за кем, так что дай слово продать родной город и получай мундир», он мне не говорил. Просто болтали мы как-то вчетвером или впятером в большом зале, и Журавль там был тоже. Шутили насчет его занятия… ну, что он проделывает во время осмотров. Что да как проверяет. Ты в таких делах что-нибудь смыслишь?

— Нет, – устало признался Шелк, – но вполне могу себе представить.

— Потом кто-то из наших сболтнул, что к нам комиссар заглядывал, а Журавль этак, знаешь, присвистнул и спрашивает: кто ж его подцепил? Я, говорю. Тут Журавль начал интересоваться, много ли мне тот комиссар «на булавки» оставил, а потом, уже за осмотром, спросил, не поминал ли комиссар между делом о кальде.

Брови Шелка сами собой взвились вверх.

— О кальде?!

— Вот и я, патера, тоже здорово удивилась. Нет, говорю, не поминал, а кальд же вроде бы давно умер. А Журавль мне: ага, ясное дело, умер. Только когда мы закончили и начала я одеваться, он говорит: если, мол, этот комиссар или еще кто-нибудь когда-нибудь скажет чего о кальде или о Хартии и, кстати, о ком-нибудь из советников, сделай одолжение, запомни и мне потом расскажи. Ну а про советников он как раз кое-что говорил…

— И что же? – осведомился Шелк.

— В общем, ничего особенного. Просто сказал, что к озеру ездил, повидать из них парочку, Долгопята с Лори. Ну, я, конечно: ах да ох, как от нас в таких случаях требуется, но мне это, если честно, важным не показалось… зато Журавль, как услышал, будто бы онемел! Понимаешь, о чем я?

— Разумеется.

— А потом – я уж оделась, на улицу собралась, а он выходит из Фиалкиной комнаты и сует мне вот эту сложенную бумажку. Прямо сюда вот – понимаешь, патера? – сует. Осталась я одна, бумажку вытащила, развернула, а это чек, по которому всякому предъявившему пять карточек следует, за подписью какого-то олуха, о котором я в жизни не слышала. Ну, думаю, липа, наверное, но мне все равно мимо надо было идти, так что зашла я с ним в фиск, а там мне безо всяких «кто такая, где взяла» и прочего на пять карточек его обменяли. Вот так, запросто, пять карточек на конторку и выложили.