Книга Тень и Коготь, страница 114 – Джин Родман Вулф

— Севериан…

— Скажи.

— Севериан, мы всего день как знакомы! Я совсем не знаю тебя, и ты совсем не знаешь меня – так чего же ты хочешь? Ты, можно сказать, впервые покинул стены своей гильдии, и я время от времени старалась помочь тебе. Хочу помочь тебе и сейчас.

— Оденься.

Я вытащил записку из-под края подноса. Агия бросилась ко мне, но я легко удержал ее и одной рукой. Записка, видимо, была кое-как нацарапана вороньим пером – я разобрал лишь несколько слов.

— Отчего я не отвлекла тебя и не бросила ее в огонь? Севериан, пусти меня…

— Стой смирно!

— Еще на прошлой неделе у меня был кинжал – мизерикорд с рукоятью из слоновой кости. Нам нечего было есть, и Агил заложил его. Будь он при мне сейчас, я зарезала бы тебя!

— Нет. Он остался бы в твоем платье, которое сейчас лежит вон там, на полу.

Я оттолкнул Агию, и она (вина в ее желудке было достаточно, посему не только от силы толчка), пошатнувшись, рухнула в кресло. Поднеся записку к бреши в листве, сквозь которую в харчевню пробивался последний луч заходящего солнца, я прочел:

«Эта женщина была здесь раньше. Не верь ей. Трюдо сказал: этот человек – палач. Мама, ты вернулась!»

Едва я успел прочесть это, Агия метнулась ко мне, выхватила записку и швырнула ее вниз, за край помоста. Некоторое время она стояла передо мной, глядя то мне в лицо, то на «Терминус Эст», который, уже в собранном виде, стоял, прислоненный к подлокотнику кушетки. Быть может, она боялась, что я отрублю ей голову и брошу ее следом за запиской, но я не двигался с места, и тогда она сказала:

— Ты прочел ее? Севериан, скажи, что – нет!

— Прочел. Но не понял.

— Тогда и не думай о ней больше!

— Да успокойся ты хоть ненадолго! Она и предназначалась-то не мне. Скорее, ее подбросили тебе – но, коль так, отчего положили там, где она была не видна никому, кроме меня? Агия, у тебя есть дети? Сколько тебе лет?

— Двадцать три. Да, более чем достаточно, однако детей у меня нет. Если не веришь, взгляни на мой живот.

Я хотел было подсчитать в уме, но обнаружил, что не имею ни малейшего понятия о том, когда у женщин наступает зрелость.

— Когда у тебя впервые была менструация?

— В тринадцать. Значит, первого могла бы родить в четырнадцать. Ты это хотел высчитать?

— Да. Сейчас ребенку было бы девять… Если он достаточно смышлен, то вполне мог бы написать подобную записку. Хочешь, скажу тебе, что в ней было?

— Нет!

— Как по-твоему, сколько лет Доркас? Восемнадцать? Девятнадцать?

— Севериан, что бы там ни было – выкинь эту записку из головы!

— Агия, шутки кончены. Ты – женщина. Сколько ей лет?

Агия поджала губы.

— Я бы сказала, что этой мелюзге лет шестнадцать-семнадцать. Она сама еще ребенок.

Наверное, все вы замечали: заговорив о ком-либо отсутствующем, нередко призываешь его, точно эйдолон. Ширмы раздвинулись, и Доркас предстала перед нами – уже не в привычном облике жалкого, измазанного илом существа, но – полногрудой, стройной, грациозной девушкой. Мне приходилось видеть кожу и побелее, но то была бледность болезненная, тогда как кожа Доркас сияла здоровьем. Волосы ее оказались золотисто-русыми, а глаза, разумеется, так и остались темно-голубыми, точно Мировая Река Уроборос из моего сна. Увидев обнаженную Агию, она хотела было вновь скрыться за ширмой, но тело толстухи-служанки загородило проход.