Книга Солнце и Замок, страница 254 – Джин Родман Вулф

Вот такой ученицей и сделалась для него Санча как-то раз, зимним утром, когда ей было лет семь или около и моему папеньке примерно столько же. Должно быть, всеми ее ответами Отец Инире остался очень и очень доволен, хотя, несомненно, возвращался к себе в покои, в наш Апотропный Гипогей, после некоего важного разговора с Автархом, затянувшегося на всю ночь. Санчу он пригласил с собой, и посему мой папенька, как нередко рассказывал, встретил их в том белокаменном коридоре, что среди нас зовется Путем Светил. Даже в то время, сам будучи всего лишь ребенком, отец поразился до глубины души, увидев их, идущих рядышком за оживленной беседой, – Отца Инире, согнутого едва ли не вдвое, словно гном из книжки для малышей, с носом не больше носика алуатта, и Санчу, уже изрядно превосходившую его ростом, прямую, как юное деревце, ясноглазую, с соболиными волосами, с любимой кошкой на руках.

Повествуя о происшедшем меж ними в покоях Отца Инире, я вынужден полагаться только на то, что сама Санча поведала горничной по имени Од много лет спустя. Отец Инире показал девочке множество удивительных, воистину волшебных предметов, а после и тот самый круг чудесных зерцал, сила коего способна творить из волн эфира живые создания, а живое создание, дерзновенно в него вошедшее, перенести в виде эфирных волн к самым границам Бриа. Тут-то Санча, несомненно, посчитав зерцала всего лишь игрушкой, и бросила в круг свою кошку – согласно рассказам папеньки, серую с легкой рыжинкой, с множеством темно-серых, почти черных полосок поперек спины.

Зная Отца Инире, как имел честь знать его все эти годы, я твердо уверен: он пообещал бедной Санче приложить все усилия к возвращению ее любимицы и слово свое сдержал. Что же до самой Санчи, Од говорила, будто та кроме этой кошки в жизни не любила ни единой живой души, кроме самой себя, разумеется, но я сие полагаю лживым наветом, а Од – пустоголовой девчонкой, знавшей шатлену лишь в старости.

Не раз и не два замечал я, что слухи в нашей Обители Абсолюта гуляют, будто своевольные ветры. Казалось бы, число коридоров здесь вправду достигает десятка тысяч (хотя мне, при всех моих насущных заботах, подсчитывать их недосуг), а покоев у нас миллион и даже больше, и всех их никаким сплетням не облететь никогда. Однако самый пустяковый из слухов достигает тысячи ушей в течение дня, а то и менее, и посему всем вокруг быстро стало известно: за маленькой Санчей-де всюду ходит хвостом какая-то потусторонняя тварь. Поговаривали, будто, когда она играла наедине с кем-то из подруг, со стола кто-то спихнул и разбил пошетту. В другом случае некий юноша, сидя с Санчей (надо полагать, к тому времени сделавшейся несколько старше) за разговором, внезапно заметил на ковре подле ее ног истерзанный воробьиный трупик, причем, появись он там до начала беседы, Санча, садясь в кресло, непременно наступила бы на него.

О скандале, касавшемся Санчи и некоего Ломера, тогдашнего сенешаля шатлены Нимфы, я не скажу ничего – или, по крайней мере, почти ничего, хотя в те дни скандал сей, увы, был у всех на слуху. Санча тогда еще не вышла из детского возраста: по-моему, ей едва сравнялось четырнадцать, либо, как утверждали некоторые, пятнадцать, а Ломер вплотную подошел к тридцатилетнему рубежу. Возраст и положение избавили Санчу от формального наказания, однако благодаря им же сомнительная репутация была обеспечена ей на всю жизнь. Ломер, приговоренный к смерти, подал на имя Автарха прошение о помиловании, а шатлена Нимфа, вступившаяся за сенешаля, ценою немалых усилий добилась того, чтоб прошению дали ход. Ломера отправили в аванзалу, дожидаться слушания дела, но если его дело чем-то и завершилось, я сего не припомню. Шатлена Леокадия, по слухам, подстроившая все это в пику сопернице, шатлене Нимфе, никакой кары не понесла.