Книга Солнце и Замок, страница 248 – Джин Родман Вулф

Однако в самый – казалось – последний момент Эата, навалившись на румпель, развернул лодку носом к ветру.

— Отменно сработано, – выдохнул незнакомец.

— Что-что, а с парусами я управляться умею. И драться могу неплохо, если потребуется. Надо, могу с тобой сходить, – выдержав паузу, предложил Эата.

Незнакомец отрицательно покачал головой.

— Ну да, я на согласие и не рассчитывал, однако спрос, как говорится, не беда. Ты хоть понимаешь, что тебя там убить могут запросто?

— Сомневаюсь.

— А я – нет. Вот, возьми пику. Глядишь, пригодится. Ждать буду до начала нон, ясно? Не дольше. Увидишь собственную тень под ногами, так и знай: я ушел. Тогда, если жив еще, ступай на север и держись как можно ближе к воде. Покажется судно, маши. Кричи, зови их… – На этом Эата запнулся, будто о чем-то задумавшись. – Да, и монету над головой подними, самую большую из тех, что при себе есть. Порой помогает.

— Я вернусь прежде, чем ты уйдешь, – заверил его незнакомец. – Но эта пика обошлась тебе вряд ли меньше азими. Потеряю, придется на новую тратиться.

— Новую я и дешевле найду, – ответил Эата.

— Вернусь, еще азими тебе уплачу. Так сказать, за аренду.

— И, может, я, в надежде его получить, подожду малость дольше, а?

— Тоже возможно, – кивнул незнакомец. – Но до начала нон я вернусь.

Спрыгнув на причал, он проводил взглядом отошедшую от берега лодку, а затем, отвернувшись, оглядел развалины города.

Дважды по две дюжины маховых шагов привели его к ближайшему из разрушенных зданий. И без того узкие, заваленные обломками улицы сделались тесней прежнего. Груды мусора и огромные, растрескавшиеся плиты занесенной песком мостовой густо поросли васильками и нежно-белым полевым вьюнком. Тишину нарушали только пронзительные, жалобные крики чаек вдали, воздух казался гораздо чище, чем над рекой. Убедившись, что Эата за ним не крадется, а из развалин никто не следит, незнакомец уселся на рухнувший камень и развернул карту. Носил он ее завернутой в промасленный пергамент, и хотя сверток слегка отсырел, внутрь влага не проникла.

Завладев этой картой, взглянуть на нее он осмеливался лишь изредка, и то украдкой, однако теперь, спокойно изучая ее при ярком солнечном свете, вдруг устыдился собственной мнительности, и этот иррациональный стыд изрядно поумерил охвативший его восторг.

Вот эта паутинка улиц вполне могла – но могла и не означать улицы, тянувшиеся дальше, в глубину берега. Извилистая синяя линия могла оказаться и ручьем, и каналом, и даже самим Гьёллем. Что говорить, подробностей на карте хватало с избытком… да только ни одна не помогала точно определить, угадал он с выбором места или ошибся. Не зная, какая примета, какой поворот может привести к цели, какое из названий улиц либо сооружений могло уцелеть там, где их некому вспомнить, какая постройка из камня либо металла могла сохранить прежний облик, если стихии и время не исказили до неузнаваемости всех до единой, он постарался запомнить как можно больше. На миг ему показалось, что в поисках всеми забытых сокровищ он безнадежно заплутал, затерялся в мертвом городе сам.

Вновь складывая и заворачивая в промасленный пергамент листок ломкой бумаги, он (в который уж раз!) принялся строить догадки, что же за драгоценности могли, не щадя трудов, прятать от всех люди, привыкшие ходить под парусами к дальним звездам, будто к морским островам. Предоставленное само себе, воображение немедля пустилось в ребяческие фантазии о битком набитых золотом сундуках. Ум, оценив эти фантазии по достоинству, отверг их, однако взамен сумел предложить всего-навсего дюжину туманных небывальщин, слухов о тайном знании и ужасающем оружии древних времен – о бесконечной жизни, о власти безо всяких границ.