Книга Солнце и Замок, страница 167 – Джин Родман Вулф

Вспомнив Заму, я приготовился бежать, едва мертвец сядет, либо вырвать из его рук оружие и покончить с ним. Вероятно, сии противоречивые побуждения, столкнувшись, сошли на нет: в итоге я не предпринял ни того ни другого, а попросту замер на месте как вкопанный, не сводя глаз с мертвеца.

Мертвец, медленно встав с пола, устремил невидящий взгляд на меня.

— Оружие лучше спрячь, пока не ранил кого-нибудь, – посоветовал я.

Обычно подобные клинки носят в кармашке на ножнах меча или шпаги, однако у пояса мертвеца обнаружились специальные ножны для батардо, и он послушно вложил оружие в них.

— Сейчас ты изрядно обескуражен, – объяснил я. – Побудь-ка здесь, пока не придешь в себя. За мной не ходи.

Мертвец не ответил – да я, впрочем, ответа и не ожидал. Проскользнув мимо, я как можно быстрее двинулся дальше. Спустя этак полсотни маховых шагов сзади послышалась его неверная поступь, и тогда я пустился бежать, стараясь ступать потише и сворачивая то вправо, то влево.

Долго ли я бежал, сказать не могу. Звезда моя еще поднималась к зениту, а я словно бы, ничуть не устав, обежал вокруг всей Урд. По пути мне попалось множество незнакомых дверей, но я промчался мимо, не отворив ни одной: все они, так или иначе, вели из Тайной Обители в покои Обители Абсолюта. Наконец впереди показался открытый проем – дверь, так сказать, без двери. Из проема изрядно дуло, и сквозняк нес в коридор женский плач.

Остановившись, я шагнул за порог и оказался на крытом балконе, с трех сторон огороженном арками. Плач женщины доносился откуда-то слева. Подойдя к боковой арке, я взглянул вниз. Открывавший вид на широкую, извилистую галерею, нареченную нами Воздушной Дорогой, балкон являл собой одну из тех самых конструкций, что с виду кажутся лишь украшениями, однако на деле исправно служат надобностям Тайной Обители.

Судя по теням на мраморном полу далеко-далеко внизу, женщину окружали кольцом полдюжины едва различимых глазом преторианцев, а один из них придерживал ее за локоть. Глаз плачущей, склонившей голову так, что пряди волос – густых, черных как вороново крыло – совершенно закрыли лицо, я разглядеть не сумел.

И вдруг (уж не знаю, волей какого случая) плачущая подняла голову и повернулась ко мне. Миловидное лицо ее оказалось того самого цвета, что называют оливковым, правильностью овальной формы также не уступало плоду оливы, а при виде его выражения у меня защемило сердце и, хотя оно было мне незнакомо, мною вновь овладело то же самое чувство – ощущение возврата к былому. Казалось, в некоей утраченной, позабытой жизни я уже стоял здесь, на этом самом балконе, и видел ее внизу.

Вскоре и плачущая женщина, и призрачные преторианцы почти скрылись из виду. Я перешел к другой арке, глядя им вслед, а она все не сводила с меня глаз, и, в конце концов, повернула голову назад так, что в последний раз я увидел ее лицо над плечом, укрытым светлым шелком платья.

В этот последний миг она осталась столь же прекрасной, но и столь же незнакомой мне, как и в первый. Ее красота вполне объясняла, отчего всякий (вовсе не только я) мог бы не отрываясь глазеть на нее, но что могло привлечь ее во мне? Если я вообще хоть что-нибудь понял в выражении ее лица, взгляд ее был полон надежды пополам с испугом, и, может статься, ею тоже овладело ощущение, будто перед ней вновь, по второму кругу разыгрывается некая драма.