Книга Последний на курсе, страница 69 – Алекс Эвейкин

Есть мысли, которые тонут, а есть такие, что всплывают, сколько их ни топи. Про Заводь всплывала каждый вечер.

Я забивал её делом. Ходил по Старому городу, читал мёртвые пояса; одну ночь у меня съел порченый секач — после неё ещё сутки звенело правое ухо и по капле набиралась чашка; я учил Миру гаснуть совсем и запирал дверь на оба засова средь бела дня. Пока пальцы были в каменной пыли, пока Мира морщила нос и прятала свою грозу на донышко, мысль лежала тихо. Но работа всякий день кончалась. Мира засыпала за стенкой. Дом остывал. И тогда Заводь всплывала и ложилась мне на грудь холодной ладонью. Логика у неё была простая. Если кто-то прошёл по всему холму и снял семь поясов, узел за узлом, не торопясь, — то заслон у Заводи, тот самый, который должен был держать четыре года назад и не удержал, этот кто-то тоже трогал: оборона-то одна. А если трогал — я прочту.

Я всё читаю. С этим ничего не поделать.

Тойну я обещал возвращаться каждый вечер и говорить, где был. Он взял с меня это слово отдельно, придержав мою руку своей — сухой и горячей: пропадёшь, мол, а я и искать не буду знать где. Несколько вечеров я слово держал. В последний — прошёл мимо мастерской. В щели под ставней горел жёлтый свет; Тойн ещё не лёг, ждал или работал, а может, и то и другое. Я остановился под окном, услышал, как внутри скребёт по металлу напильник, и сказал себе, что расскажу утром. Утром встал затемно, оделся в холодном, постоял над спящей Мирой, послушал её ровное дыхание за тонкой стенкой — и вышел, не пойдя к Тойну и не сказав никому, куда иду.

Перед уходом я сделал то, что делал теперь каждое утро, как другие крестятся: проверил оба засова, тронул серебряный оберег у Миры на столе — холодный, готовый, — и оставил ей на краю стола луковицу и горбушку, чтоб, проснувшись, нашла. Дом у нас был тёплый со сна, тесный, надышанный за ночь двоими; пахло крупой, нагретым деревом и Мириным мылом, которым она пользовалась слишком щедро. Я постоял минуту в этом тепле, набирая его впрок. Туда, куда я шёл, тепла не было. За тем я туда и шёл, чего теплом не достанешь.

Оправдание я себе придумал складное, как все мои оправдания: незачем тащить старого человека на восточную окраину, у него ноги, у него сердце, да и что он там прочтёт, чего не прочту я. Оправдание было хорошее, я почти в него поверил. По-настоящему же я не пошёл к Тойну потому, что знал: он не пустит меня одного. А я хотел один. Это во мне сидело с детства и сидит до сих пор — брать самое тяжёлое на одного себя, чтобы, если выйдет худо, винить было некого. Я нёс это как доблесть. У доблести этой, как у всякого сточенного инструмента, давно стёрся зуб, а я всё держал её в кармане.

К Заводи я шёл против себя, наклонясь, как против ветра.

Я был здесь полмесяца с лишним назад, с Тойном, за разломным стеклом, и тогда едва вынес даже его присутствие рядом. Он, чувствуя, всю дорогу говорил про чепуху: про припой, про дорогую пеньку, про ученика, который однажды перепутал канифоль с засахаренной сливой и потом два дня ходил с липкими зубами. Мне было обо что опереться ухом. Теперь я шёл один и шёл нарочно — туда, где забрало отца с матерью, — и каждый шаг приходилось ставить отдельно, уговаривая ногу.

Восточная окраина просыпалась поздно. Дома здесь стояли реже и беднее, чем в нижнем Кальдере, кривые, осевшие; в одном окне вместо стекла торчала промасленная тряпка, в другом сушились детские чулки, давно уже ничьи. За последним домом начиналась Заводь: рыжее мелкое русло, стеклянный камыш, тихая вода, в которой не водилось рыбы. Глина липла к подошвам, ломкий камыш звенел от ветра тонко, как дешёвые иглы в коробке. За Заводью стояла стена, а за стеной была пустошь, и привкус её — гарь и сладость — держался здесь всегда, как держится в комнате запах того, кто давно и тяжело болен.