Книга Последний на курсе, страница 66 – Алекс Эвейкин

Секач лежал на боку, и наросты на нём гасли один за другим, как гаснут окна. Теперь это снова был просто зверь — большой, грязный, мёртвый. От него поднимался пар.

Стало очень тихо, как бывает после колокола. В этой тишине через площадь, мимо дозорных, мимо толпы, прошли четверо, которых до того никто не видел, — как не видел в траве и я, пока они сами не встали.

Они появились с той стороны, где водосток уходил к стене. У одного рукав был разодран до локтя, и на коже темнела длинная полоса ожога, будто его лизнуло расплавленным стеклом. Другой нёс свернутую сеть, прорванную в двух местах. Псы у четвёртого шли низко, тяжело, с языками набок; один хромал на переднюю лапу.

Кромочные.

Передним шёл тот самый, со свистком на поясе, — загонщик с межи. За ним двое несли свёрнутые ремни и рогатины, четвёртый вёл на сворке двух псов, мокрых, выработанных, с подпалёнными мордами. Они шли по нашей площади, как идут по чужой мастерской: ничего не трогая, ни на кого не глядя, прямо к туше.

Дозорный сержант — старший из троих — заступил было дорогу. Загонщик остановился и посмотрел на него. Молча. Я не знаю, что сержант увидел в этом взгляде; думаю, то же, что я у белых камней. Он отступил, проворчав про порядок и протокол, — но отступил.

— Зверь со швов, — сказал загонщик, ни к кому. — Зверь со швов — наш.

Они работали над тушей быстро и чисто, как Тойн над светочем: один взрезал шкуру вдоль гряды наростов и засыпал в надрезы серую соль из рога, второй увязывал ноги, третий продевал жерди. Псы к туше не подходили — сели поодаль и смотрели, и по тому, как они сидели, читалась выучка старше страха. Стеклянистые наросты кромочные обходили голыми руками — на отлёте, не касаясь.

— Стекло с него тоже ваше? — спросил я, подойдя. Ноги уже слушались.

— Стекло возьмёт хозяин. — Старший даже не поднял головы. — Зверь наш. И дрянь его — наша. Чужую дрянь не оставляют на чужой земле.

Пёс на сворке покосился на меня и не зарычал.

— Вы гнали его, — сказал я.

— Две ночи. — Загонщик не удивился мне. Мне здесь никто не удивлялся — как не удивляются знакомому инструменту, найденному на привычном месте. — От самых дальних знаков. Он сорвал двух собак и ушёл под стену.

— И под стеной вы его отпустили.

— У белых камней мы его держали. — Он затянул ремень на жерди. — Трижды. Потом он нашёл ваш ход. Под стеной — ваше. Межа кончается у ваших камней. Дальше зверь шёл по вашей земле.

— Он вошёл через старый водосток. — Я смотрел ему в лицо. — Там стоял заслон. Он мёртвый. Вы знали про этот ход?

— Ход открыт двадцать лет. — Он утёр нос рукавом и сплюнул мимо туши, по-простому.

— Двадцать… — У меня на миг кончились слова. — И вы молчали?

— А город спрашивал?

Он сказал это так же, как хозяин сказал «межа серебра не берёт»: окончательно. Я стоял со звоном в ухе, с ободранным коленом, и возразить было нечем — каждый, кто мог бы ответить на вопрос, давно выучил, что вопроса не будет.

— Он видел? — спросил я и сам понял, кого имею в виду.

Загонщик поднял голову. На миг в его лице стало больше усталости, чем камня.

— Хозяин видит свою воду, свои камни и свой долг. Твой двор он видел тоже. Долга там нет.

Это было сказано почти мягко. От мягкости стало хуже.

Загонщик кончил с ремнём, выпрямился и впервые посмотрел на меня прямо — как на вещь, оказавшуюся не тем, чем казалась.