Книга Последний на курсе, страница 62 – Алекс Эвейкин

Никто не хочет знать такое.

Я мог отнять у города его спокойствие. Оборону вернуть не мог.

Это было самое холодное одиночество из всех, что я знал: стоять среди людей, которым хочешь сказать правду, и понимать, что правда сейчас сработает как нож.

Дом я запер на оба засова средь бела дня.

Мира как раз делила крупу на две миски — мне больше, себе меньше, будто я не видел. От стука засова она подняла голову.

— Ты чего? Воры днём не ходят.

— Ходят, — сказал я. — Просто не все через дверь.

Я прошёл по комнате и проверил то, что раньше проверял только на ночь: ставню у лавочного окна, щель под задней дверцей, крючок на чердачную лесенку. Дом сразу стал меньше. Тот же стол, та же лавка, та же полка с кривыми чашками — а воздуха убавилось. Мира следила за мной молча, с ложкой в руке. Крупа с неё капнула на стол, и она даже не вытерла.

— Ты сейчас похож на мышь, которая услышала кота, — сказала она наконец.

— Полезное сходство.

— Мышей едят.

— Умных — не сразу.

— Значит, будем умными?

Я кивнул. Она поджала губы, будто получила задание вместо ответа, и отодвинула миски к краю стола, освобождая место. У Миры было редкое качество: она могла испугаться и всё равно сразу спросить, что делать. Я не знал, радоваться этому или бояться сильнее.

Она посмотрела на меня внимательно. У Миры был дар, о котором никто не писал в учебных книгах: она знала, когда взрослый человек сейчас начнёт говорить глупости, и заранее готовилась не верить.

— Опять маленький огонёк? — спросила она. — Я умею маленький. Я теперь могу такой маленький, что ты сердишься, потому что сам не умеешь.

— Теперь не маленький. Теперь совсем.

— Совсем скучно.

— Знаю.

— И нечестно. Если есть свет, его надо светить.

Она сказала это так уверенно, что у меня на миг пропал голос. Всю её короткую жизнь я учил её почти этому: не стыдиться силы, не верить спискам Веретена, не делаться меньше, чем есть. А теперь сел напротив, поставил между нами две миски с крупой и велел ей гаснуть.

— Сегодня нечестность пригодится, — сказал я. Она сощурилась.

— Это плохой ответ.

— Да.

Я показал ей сначала на себе: как убрать верхний блик, как не давить силу вниз грубо — дать ей свернуться, будто клубку под ладонью; как оставить дыхание ровным, потому что страх светит не хуже маны. У меня это выходило просто — прятать мне было почти нечего. У Миры было что прятать. Когда она зажмурилась и послушно начала гасить свою грозу, комната потемнела — кожей это чувствовалось раньше, чем глазами. Её резерв уходил глубже, на самое донышко, но всё равно теплился там — огромный, живой, упрямый.

— Я чувствую, что ты смотришь, — пробормотала она, не открывая глаз.

— Потому что плохо спряталась.

— Потому что ты брат. Братам нельзя считаться.

— Врагам можно.

Она открыла один глаз.

— Каким врагам?

Я уже приготовил лёгкое враньё: проверка для Веретена, упражнение Тойна, скучная взрослая перестраховка. Слова лежали готовые, гладкие. И не пошли.

— Есть люди, — сказал я медленно, — которые, увидев в человеке свет, делают из него дверь. Пока они тебя не видят, ты цела. Дома свети мне сколько хочешь. На улице — гасни. Совсем. Обещаешь?

Она не поняла про дверь. Хорошо, что не поняла. Но холод услышала. Мира слышала холод лучше взрослых.

— А ты? — спросила она. — Ты тоже будешь гаснуть?