Книга Последний на курсе, страница 172 – Алекс Эвейкин

Уходя, я спросил про мотив — тот, который он насвистывал всегда, во всех кругах, на посту и под смертью.

— Этот-то? Колыбельная. Мать пела. — Он даже удивился, что спрашивают. — Самый надёжный мотив: под него и стоять не скучно, и засыпать мягко. На все случаи, словом.

Я унёс и это — в ту опись, которую не показывают никому.

Свистульку он мне в итоге подарил — воробья, забракованного для племянницы. «За разговор, по таксе». Я нёс её домой в кармане, рядом с камешком; деревянный клюв колол бедро при каждом шаге, и я не поправлял. Пусть колет. В кармане впервые за все круги лежали вещи, которые ничего не стоили и которые я не согласился бы обменять ни на одну реликвию этого города.

На Ситном углу стучали мастерки: Марге клали новую печь. Двое каменщиков работали споро, по-зимнему, торопясь до морозов, а сама Марга стояла над ними с видом полководца и руководила так, что было слышно за квартал. Увидев меня, она махнула рукой — без особого повода, как машут своим.

— Печь кладут! — крикнула она через улицу, гордо, будто это её заслуга, а не беда. — К морозам с хлебом будем!

В ответ я помахал и пошёл дальше, унося в себе то, что унёс: каменщикам было заплачено через третьи руки, и где-то в тёмной смете против строки «печь пекарихи» стояла аккуратная отметка «погашено». Он платил свои расходы, как обещал. От этой исправности было не легче — но выбирать мне в моём положении приходилось между точным и неточным. Точный враг оставлял меньше сюрпризов. На том пока и стояли.

Домой я шёл через рынок, и на рынке случилась зима.

Снег пошёл сразу, густо, большими ленивыми хлопьями, какие живут не дольше ладони, — первый снег этого круга и первый мой: ни в одном кругу я до снега не доживал. Город, наверное, знал его наизусть. Я остановился посреди площади, как останавливаются перед незнакомцем. Торговки накрывали лотки, мальчишки орали, ловя хлопья ртами, у каштанщика валил пар над жаровней, как над кузней. А через площадь, наискось, шёл человек с пустыми руками — тучный, в плохоньком армяке, и я не сразу узнал в нём торговца с Сенного двора. До первого снега, сказала тогда межа. Снег шёл. Камни были отношены, долг отбыт, и бывший скупщик древностей шагал через рынок налегке, неся только себя, и вид у него был человека, который заново учится ходить без ноши.

Он меня не узнал. Я и не набивался. При суде этого круга я не стоял — но тот же суд я видел в первом, у белых камней, и межа судит одну вину одной мерой и одним сроком. Приговор исполнился точно — день в день, как всё у них. Межа держала слово даже в мелочах. Этим она и была страшна, и этим же на неё можно было опереться.

Мира ждала меня у крыльца, простоволосая, в снегу, с задранным к небу лицом.

— Смотри! — потребовала она, хотя смотреть было некуда: снег шёл везде. — Первый! Я загадала.

— Что загадала?

— Не скажу. Скажешь — не считается. — Она поймала хлопок на ладонь и смотрела, как он умирает, со скорбью и восторгом разом. — А ты что загадал?

— Я не загадываю. Я планирую.

— Это потому что ты скучный. — Она отряхнулась, как воробей. — Планы у него. Кто планирует снег?

До сумерек мы гуляли — просто гуляли, без дела, чего я не позволял себе ни в одном кругу: вниз к реке, где у мостков намерзала первая кромка льда и мальчишки проверяли её на прочность чужими шапками; через рыбный ряд, опустевший к зиме; мимо Сольниного крыльца, над которым вился печной дым — дрова я ей в этом круге занёс ещё до всякой зимы, и теперь её дым был просто дымом, а не зарубкой в моей тайной описи добрых дел; мимо каштанщика, который выдал нам горсть «по сезонной цене», то есть даром, за то, что Мира похвалила его несуществующую лошадь. У реки Мира долго училась свистеть в подаренного воробья — выходило сипло, на одной ноте, зато громко, и каждый раз она оборачивалась проверить, оценил ли я.