Книга Последний на курсе, страница 171 – Алекс Эвейкин

И пятое он добавил, не глядя мне в глаза: люди. Караульный, Марга, Сольна, Бричен, Кетиль — все, кого я по привычке берёг тайком, кругами, анонимно, как вор наоборот.

— Хватит тайком, — сказал старик. — Тайком — это пока ты никто. Тебя уже посчитали, мальчик, и в его смету ты внесён по имени. Долг «никем быть» с тебя снят. Учись быть кем-то — это труднее. Начни с простого: сходи и познакомься хоть с одним из тех, кого спасаешь. Глядишь, узнаешь, ради чего работаешь, не только из памяти.

— С кого начать?

— С того, кто свистит, — сказал Тойн, не задумавшись. — Свистящие люди — самые простые. На них учатся.

К нижнему парапету я пошёл в тот же день, по снегу.

Кетиль сидел на своём скучном посту, в тулупе не по росту, и строгал свистульку — у него их была, по слухам, целая коллекция, на зависть всем окрестным мальчишкам. Я знал про него столько, сколько не знают и родные: где он сбивается в своём вечном мотиве, когда у него болит пятка, как он выглядит порченым и как — живым, сколько раз я разменивал на него свои утра. А разговаривал с ним за все круги — ни разу. Он был моей работой. С работой не знакомятся.

— Слышь, ученик, — сказал он, когда я остановился рядом, у парапета, смотреть на воду, как смотрят все, кому нечего делать. — А ты ведь за мной ходишь. Не первый раз тебя вижу. То у ворот, то у лотка. Ты чей будешь?

— Тойнов. Подмастерье с третьего витка.

— А, чинильщики. — Он сказал это без насмешки, уважительно: на нижних постах знали цену чинёному светочу. — Чего ходишь-то? Заказать хочешь свистульку? — Он повертел заготовку. — Не продаю. Дарю, но за разговор. Такая у меня цена, скучно тут.

И я остался разговаривать — просто так, без дела, без работы, без тайной сметы в голове. Кетиль говорил за двоих: про сержанта, который зажилил ему зимние сапоги; про племянницу, которой нужна свистулька со щеглом, а щегол не выходит, выходит воробей; про дальние швы, на которые он больше не ходит. Нож у него был туповатый, зато рука знала дерево: он снимал стружку узко, экономно, а если сучок упрямился, не давил, только материл его шёпотом, чтобы пост не слышал.

— Не тянет? — спросил я. Осторожно, как трогают чужой шов.

— По первости тянуло. — Он сдул стружку с заготовки. — Нюх у меня был, понимаешь. На дрянь. Лучший на весь дозор, сержант пылинки сдувал. А этой осенью сняли меня с дальних швов — раз, и в приказе я лишний. Пошёл потом, на прощание, постоял у первого шва и понял: не слышу. Пустой. То ли нюх с должностью ходит, то ли своё отслужил. Ну, думаю, всё, кончился разведчик Кетиль. Горевал даже. — Он приладил нож, снял длинную стружку. — А потом гляжу: зима, я живой, сапоги вот только зажилили. И как-то отлегло. Стенке-то я, выходит, нужнее живой и глухой, чем чуткий и того. Чуткие у нас долго не живут, замечал?

— Замечал, — сказал я.

— Во. А ты, видать, тоже из чутких, по глазам видно. — Он глянул на меня без любопытства, по-соседски. — Ты это… не геройствуй там. Глухим стать не штука. Штука — дожить до глухоты.

Я слушал человека, ради которого истратил столько утр. У меня за плечами лежал круг, в котором он умирал у ворот, переделанный в дверь, и круги, в которых жил, спасённый, — а он сидел рядом, строгал воробья, упорно называл его щеглом и сердился на зимние сапоги больше, чем на потерянный нюх. Мне пришлось отвернуться к воде, чтобы он не увидел лица.