Книга Последний на курсе, страница 166 – Алекс Эвейкин

Я вспомнил Маргу на табурете, её дрожащие руки на фартуке, «тесто-то живо». Расход. У него и совесть была устроена как смета — без дыр и без тепла. Страшнее всего было то, что смета сходилась. Имена тех, кого позвали сюда латать его дыру, не задержались в нём даже числом — это я выяснил ещё в палате, в круге, которого для него не было.

Я сидел в трёх шагах от человека, для которого моя самая старая рана была просто сухим местом у воды, и держал лицо. Правая ладонь сама нашла камешек в кармане. Мирин. Я сжал его так, что грань впилась под ноготь, и стало легче молчать.

— Мой черёд, — сказал он. — Ты повторяешься.

Это не было вопросом. Я промолчал.

— Я перебрал всё, — продолжил он так же тихо, без торжества, как перечисляют проверенные инструменты. — Лазутчик. Чтец мыслей. Совпадение — дольше всего держался за совпадение, оно удобнее. За лазутчика держался почти до конца. Опиши мне палату. Не дверь — дверь видели многие. Внутри.

Я описал ему круглый свод, пыль длинными языками, скамью и костяную иглу. Дальше память пошла дырами: справа от скамьи стояло что-то прямоугольное, тёмное — а что, я не помнил. Я сказал и это: стояло, не разглядел; глаза к тому часу смотрели уже в потолок.

— Сундук, — сказал он. — Дедов. — Он кивнул, медленно, своему. — Лазутчик описал бы всё. У того, кто там умирал, в памяти дыры — и дыры на правильных местах. Ты знал мою работу до того, как я её делал. Подписался манерой, которой учатся годами, — на руке, которой восемнадцать лет. И сдержался у открытого края, куда полез бы любой чтец. Остаётся то, что остаётся. Ты уже жил этот год. Не угадал — жил. Сколько раз?

— Это вопрос?

— Это вопрос.

— Тогда цена, — сказал я. — Слово на слово. Ты не ответил про счёт — я не отвечу про число.

Он усмехнулся — едва, углом рта.

— Принято. Тогда отвечу за так, без обмена: я ведь тоже знаю про тебя то, чего ты не спрашивал. — Он подался вперёд, на ладонь, не больше. — Я не знаю, как ты возвращаешься. Не знаю, докуда и почём. Но я знаю, что это не дар. Такие вещи не дают — такими вещами пользуются. Кто-то очень терпеливый каждый раз возвращает тебя на верстак — а заготовку в тисках о согласии не спрашивают. Подумай на досуге, в чьей партии ты ходишь.

Я молчал: он бил в то, что я сам носил в себе с самой первой тьмы, — огромное внимание, которому моё остановившееся число было интересно, как мне интересен стежок. Он не мог этого знать. Он просто рассуждал, как рассуждает мастер о чужой снасти, — и попадал. От этого хотелось спорить, грубо и сразу, чтобы испортить точность. Я прикусил язык. Кровь вышла солёная; хорошая цена за молчание.

— Мой вопрос, — сказал я, когда стало можно говорить. — Чем кончается твоя работа? Ты ведь за этим звал. Спрашивай прямо.

Он посмотрел на меня внимательно и спросил прямо:

— Я успеваю?

Сорок лет работы сидели в этих двух словах. Я ждал этого вопроса с часа тишины — и всё равно по спине прошло холодом: человек, разобравший город до последних слоёв, спрашивал у мальчишки, состоится ли его конец света. Я мог соврать. Мог промолчать. Я выбрал правду — оплаченную моими кругами — и положил её между нами, как кладут на верстак тяжёлую вещь:

— Не знаю. Я ни разу не дожил до твоего конца. — Я смотрел ему в глаза. — Каждый раз меня убивал ты.