Книга Последний на курсе, страница 138 – Алекс Эвейкин

Он заметил. Я не встал, и это было главное. Дверь стояла в трёх шагах, куртка висела на спинке стула, Тойн жил через два квартала, если бежать переулком. Всё тело предлагало немедленно что-нибудь сделать: предупредить, спрятать, исправить, сорвать — хоть ползком, хоть зубами. Я сжал пальцы на подоконнике так, что под ногтем снова заныло вчерашнее.

За занавеской Мира перевернулась во сне. Договор. Я остался.

Ворон у выступа не торопился. Связку он снимать не стал и злиться тоже не стал — злость в потоке шумит, а он был тих. Он развернул работу шире обычного и пошёл по моему стежку медленно, виток за витком, как Тойн водит ногтем по трещине, прежде чем сказать, где я схалтурил.

Мёртвый осколок меня не спрятал. Он нашёл его почти сразу — выщупал в щели, где тот лежал, как выпавший зуб, и забрал себе: теперь у него была не только царапина, но и брошенный чужой инструмент. Углы вышли слишком чистые, способ — слишком мой: подпереть сбоку, без нажима, с оглядкой на красивый ход, на котором я однажды уже умер. Имени в стежке не было. Зато была повадка, а повадка для мастера — почти подпись. Ворон читал руку.

Я вдруг понял, как это выглядит с его стороны, — понял рабочим чувством, каким мастер понимает мастера. Ты много лет разбираешь старый механизм, винт за винтом, не ломая лишнего. Знаешь, где скрипнет, где сопротивление пойдёт туже, где металл устал. И однажды приходишь к очередному винту, а на нём чужая царапина — аккуратная, со смыслом. Чужой мастер не просто побывал здесь: он знал, какой винт ты возьмёшь следующим, и успел подложить под него тонкую шайбу.

Потом он выбрал самый плохой для меня ход.

Он оставил мой стежок на месте — обошёл его, как обходят улику, которую хотят показать себе ещё раз при хорошем свете. И вместо того чтобы идти дальше, к западной цистерне, повернул назад, вверх по своей старой работе, к местам, куда по расписанию возвращаться было незачем.

Я слышал, как он проверяет снятое неделю назад. Потом — месяц назад. Потом глубже. Его ровность стала другой: так ровен мастер, который понял, что ночью в мастерской кто-то был и положил инструмент не на то место.

Ответ оказался короче всех моих расчётов.

Лица моего он не знал, имени тоже, про петлю и подавно. Но ему хватило одной чужой шайбы под своим винтом, чтобы поднять голову.

Я сидел до рассвета. Иногда его поток уходил так далеко, что я терял его среди камня и воды; потом находил снова — ровный, холодный, ищущий. Охота на меня ещё не началась, он просто проверял мир вокруг своей работы. Легче от этого не становилось. Вчера мир вокруг его работы был пуст. Сегодня в нём появился след.

Под утро он вернулся под колодец. Ровность собралась обратно: человек умел держать себя в руках. Только теперь эта ровность слушала.

Мне нужно было к Тойну — сказать: заметил; сказать: теперь и ты под краем; сказать хоть что-нибудь, потому что сидеть с этим знанием одному было хуже, чем сидеть с ночным холодом в пальцах. Я поднялся уже после рассвета, когда улица начала сереть, и тут Мира кашлянула за занавеской. Она не проснулась — просто напомнила, что в доме есть человек, который вчера взял с меня слово возвращаться без удобных отговорок. Рука осталась на спинке стула. Куртка висела в двух пальцах от неё. Я сел обратно.