Книга Последний на курсе, страница 137 – Алекс Эвейкин

Сторож ушёл. Я отсчитал ещё двадцать ударов сердца, потом ещё десять, и только после этого вернул осколок на первую точку.

Второй раз связка приняла осколок спокойнее. Я подвёл через него тонкий виток — простой, рабочий, без всякой красоты — и добавил одну каплю туда, где старое держалось на одном упрямстве. Резерв кончался быстро, как всегда; пальцы стали деревянными, плечо занемело от камня, под ногтем большого пальца саднило от медного крючка. За большим я и не тянулся: мне хватало одного стежка и одного вопроса.

Когда работа легла, мне захотелось сделать ещё пол-оборота.

Там было место. Я видел, как можно: чуть глубже, чуть плотнее — и Ворон уже не просто заметит, а споткнётся. На миг сладость поднялась к горлу: вот оно, можно ведь и мешать, можно сдвинуть его ночь, можно…

Я вынул осколок.

Руки тряслись, и холод был тут ни при чём.

«Один вопрос, — сказал я себе. — Война подождёт».

Следы я стирал плохо и долго. Соскрёб мел. Размазал грязь в трещине. Дунул на каменную пыль и тут же закашлялся в рукав — хороший тайный мастер, ничего не скажешь. Осколок я приберегал напоследок — и напоследок он выскользнул из озябших пальцев и ушёл в щель под кладку, глубоко, не достать ни крючком, ни ножом.

Я простоял над щелью дольше, чем имел право стоять. Мёртвая железка, ничья, из кучи хлама. Всю дорогу до выхода я уговаривал себя, что она ничья, — и сам слышал, как торгуюсь. Со стороны камень снова стал камнем, мох — мхом, а мой стежок спрятался там, где его мог найти только тот, кому он предназначался.

На обратном пути я дважды сбился с Тойнова маршрута. Первый раз — когда решил срезать через узкий проход у высохшего желоба и в последний момент разглядел свежую верёвку поперёк колена: дворовые мальчишки сушили сеть, ловушкой тут и не пахло, но упал бы я громко. Второй — когда услышал из глубины Старого города далёкий мерный ход и почти повернул туда: сперва вниманием, а за вниманием уже тянулись и ноги. Руки сами просились к потоку — проверить, сравнить, убедиться.

Я остановился посреди тёмного проулка и шёпотом, вслух, сказал:

— Один вопрос.

Слова показались глупыми. Зато сработали. Я пошёл к выходу.

У выхода Тойн поднял фонарь на полпальца. Карта у него в руке была сложена вчетверо, с белыми заломами по сгибам.

— Живой?

— Пока да.

— Умный?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Пока нет ответа.

— Хоть это понимаешь.

Мы спустились в нижний город молча. На середине пути Тойн сунул мне в руку сухарь.

— Жуй. У тебя лицо такое, будто ты опять решил обходиться без тела.

Я жевал. Сухарь был каменный, зато рот был занят делом, и я так и не начал рассказывать старику, что всё прошло хорошо. Рассказывать было рано: хорошо или плохо — это становилось известно через две ночи.

Ответ пришёл точно вовремя. Я сидел у окна. Мира спала за занавеской, но перед тем трижды спросила, вернулся ли Тойн домой, и на третий раз заставила меня сказать полным предложением: «Тойн дома, я видел, как он закрыл дверь». После этого разрешила себе уснуть.

Внизу, под городом, Ворон шёл к северному выступу.

Сначала всё шло как всегда: дальний ровный ход, пауза у первой плиты, короткое касание к боковому шву. Потом его поток дошёл до моей ночной работы.

И сбился.

Без обвала, без вспышки — просто ровная линия на одно мгновение стала короче, будто человек, привыкший брать со стола кружку, взял рукой воздух. Я сидел в темноте, босыми ногами на холодном полу, и эта короткая пустота прошла по мне сильнее удара.