Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 318 – Дэниел Абрахам

— Ты хочешь, чтобы я поддержал Адру в его борьбе за хайский престол?

— Нет. Я вообще не хочу, чтобы ты во все это вмешивался. Возвращайся домой. Найди себе другую, лучше меня.

— Даже если отошлешь, я буду любить тебя издали…

— О, замолчи! – оборвала его Идаан. – Просто остановись. Не превращайся в благородного мальчика, который готов молча страдать от неразделенной любви. И не притворяйся, будто твоя влюбленность началась не с обычного желания меня раздеть. Ты мне не нужен. А если хочешь меня… что ж, я тоже много чего хочу и тоже не могу этого получить. Так что уходи.

Семай повернулся к Идаан и удивился, увидев ее окаменевшее лицо. Нежности и слез как не бывало.

— От чего ты пытаешься меня защитить? – спросил он.

— Кроме всего прочего, и от ответа на этот вопрос, – сказала Идаан. – Семай, пожалуйста, больше ко мне не приближайся. Отправляйся куда пожелаешь, только будь подальше от меня. Если действительно любишь, то отнесешься к моей просьбе с уважением.

— Но…

— С уважением.

Семай пытался подобрать нужные слова, но они словно намертво застряли в какой-то гуще. Голова гудела от бессилия и отчаяния, но он понимал, что попытки протестовать ни к чему не приведут.

Однажды он уже ушел от нее, но тогда она пришла к нему. И это может повториться. Другого утешения он не находил.

— Я оставлю тебя, раз ты этого хочешь.

— Да, хочу. И запомни: Адра Ваунеги тебе не друг. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, будь осторожен. Если сможет, он погубит тебя.

— Не сможет, – сказал Семай. – Я поэт Мати. Худшее, на что он способен, – это забрать тебя у меня. А это уже произошло.

Тут лицо Идаан снова смягчилось, но она не шагнула к поэту и не отступила.

— Будь осторожен, Семай-кя. И уходи.

Руки поэта словно налились свинцом, он изобразил жест согласия, но тоже не сдвинулся с места.

Идаан скрестила руки на груди.

— Ты тоже должна быть осторожна, в особенности если Адра намерен стать хаем Мати, – проговорил Семай. – Это вторая причина, по которой я сюда пришел. Найденное в реке тело не принадлежит твоему брату. Ота жив.

Эффект был такой, будто Семай сообщил, что в Мати началась эпидемия чумы. Лицо Идаан побледнело, глаза стали пустыми, она даже перестала дышать.

Потом откашлялась и переспросила:

— Что-что? Откуда ты знаешь?

— Если расскажу, ты все равно прогонишь меня?

В пустых глазах что-то промелькнуло… Разочарование? Отчаяние? Или печаль?

Идаан изобразила позу принятия условий договора.

— А теперь рассказывай.

И Семай рассказал.

Идаан, стиснув кулаки, шла по коридорам дворца. В ее теле бушевала гроза; кровь бурлила, словно горные реки в половодье. Она помнила суеверный ужас, который отражался на лицах придворных при упоминании имени Оты. Тогда ее это забавляло, а теперь она сама была в панике. Заставляла Семая снова и снова повторять рассказ, пока не убедилась, что поняла смысл каждого слова. Вся боль и печаль, вызванные приходом поэта во дворец Ваунеги, отступили на задний план. Семай пришел, чтобы ее спасти…

Адра был в кухне, говорил с отцовским домоправителем.

Идаан жестом извинилась, что прерывает, и увела его в личные покои, а там, прежде чем заговорить, закрыла все ставни и входную дверь.

Адра уселся в обитое красным бархатом низкое кресло из светлого дерева, а она стала ходить из угла в угол. Слова лились сплошным потоком. Она повторяла историю Семая и слышала нотки паники в собственном голосе.