Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 151 – Дэниел Абрахам

Марчат медленно брел к Дому Вилсинов. Медленно не потому, что боялся, хотя – боги свидетели – от будущего тоже подарков не ждал. Потому что ошибка словно открыла ему глаза. Звуки и запахи города стали свежи, незнакомы. Это было сродни возвращению после странствий на родину, оставленную в юности: таким же близким и одновременно далеким казался квартал, где жила его семья. Теперь его родиной стал Сарайкет. Когда-то он думал, что просто отвык от настоящей, а теперь понимал, что путешествие его изменило. Как сейчас – письмо Эпани. Город остался прежним, но на него смотрел новый человек. Марчат видел другими глазами древнюю кладку стен, увившую их лозу, которую каждый год отводили от стены, но безрезультатно; новыми ушами вбирал смесь наречий всего мира, песни нищих и птичий крик.

Скоро, слишком скоро он очутился у собственных ворот, где, как всегда, возвышалось бронзовое гальтское Древо и журчал фонтан. Интересно, кому достанется должность главы Дома после него: наверное, такой же безотцовщине, от которой семейство всегда не прочь избавиться. Какому-нибудь мальчишке, жаждущему проявить себя на дальнем и богатом поприще. Если только хайятцы не разнесут здесь все и не спалят обломки. Маловероятно, но все же возможно.

В личных покоях его дожидался Эпани, заламывая руки от расстройства. Марчат расстройства не испытывал, разве что легкое раздражение от вида помощника.

— Вилсин-тя, я только что услышал. Аудиенция состоится. Через шесть дней. Осталось всего шесть дней!

Марчат поднял ладонь, и стрекотание прекратилось.

— Пошли гонца во дворец. Кого-нибудь из старших служащих. Или сам сходи. Передай людям хая, что слушание по делу Амат Кяан, вероятно, будет касаться частных дел гальтского Дома и что мы просим отложить аудиенцию до тех пор, пока не подготовим надлежащий ответ.

— Слушаюсь, Вилсин-тя.

— Кстати, принеси мне бумаги и свежий брусок туши, – продолжил Марчат. – Нужно написать пару писем.

Было в его тоне нечто, какая-то особая серьезность, потому что Эпани тотчас изобразил позу послушания и бросился прочь с почти осязаемым чувством облегчения. Марчат отправился за ним, но недалеко – послать кого-нибудь за вином с пряностями, – после чего уселся за стол и начал приготовления. В ящичке рядом с его ногой лежал крошечный серебряный пузырек, запечатанный зеленым воском. Когда Марчат встряхнул его, внутри что-то звякнуло, будто там находилась не жидкость, а кусочек металла. На самом деле в пузырьке был раствор того самого дурмана, которым в Веселом квартале приправляли вино, только гораздо насыщеннее. Наперстка этой жидкости хватило бы, чтобы погрузить человека в беспробудный сон. Марчат спрятал флакончик в ладони.

Не так он хотел все решить. Но на худой конец…

Он убрал пузырек на место как раз тогда, когда появился Эпани-тя с бумагой, тушью и перьями в обеих руках. Марчат поблагодарил его и отослал, а потом повернулся к чистому листу.

Я, Марчат Вилсин из гальтского Дома Вилсинов, – начал он и поскреб пером черный кирпичик, – пишу это с тем, чтобы признаться в своих преступлениях и объяснить, чем они продиктованы. Во всем, что случилось, виноват я один…

Он поднял перо. «Я один…» Конечно, можно так поступить. Можно взвалить все на себя и спасти менее виноватых от наказания. Спасти Гальт от гнева Хайема. Впервые с тех пор, как Марчат прочитал кривые от страха каракули домоправителя, на него навалилась тоска. Негожее время, чтобы быть одному.