Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 143 – Дэниел Абрахам

Амат перестала жевать:

— О другой?

— Той, что Ошай привез в прошлом году.

Амат откинулась на спинку кресла, переваривая услышанное. В беспросветности ее трудов забрезжил луч надежды и облегчения.

— Так была еще одна девушка?!

— Так и знала, что вы заинтересуетесь! – сказала Митат.

Маати сидел на деревянных ступенях дома поэта и смотрел на голые, как палки, стволы деревьев, на темную воду пруда, на узорчатые хайские дворцы в окружении светляков-фонарей. Уже опустились сумерки, хотя на западе еще сияли последние лучи солнца. Лицо и руки у Маати замерзли, а сам он сгорбился, но уютный и теплый дом за спиной его не манил.

Ота и Лиат ушли перед самым закатом. «Сейчас, – думал Маати, – они, наверное, уже у Веселого квартала». Он представил, как они быстро шагают по узким улочкам, как Ота обнимает девушку за плечи. Ота-кво сможет ее защитить. А он, Маати, был бы рядом с ними лишним, ненужным.

За спиной скрипнула дверь. Маати не обернулся. Достаточно было услышать тяжелую, неуклюжую поступь, чтобы понять: это не Бессемянный, а учитель.

— Там курица осталась, – произнес Хешай. – И хлеб еще свежий.

— Спасибо. Может, попозже.

Поэт, кряхтя, опустился рядом на ступеньку и воззрился на темнеющий пустынный пейзаж. Сквозь воронье карканье Маати слышал его сиплое дыхание.

— Как она, поправляется? – спросил Хешай.

— Наверное.

— Скоро вернется к Вилсину-тя…

— Не вернется, – оборвал Маати. – Старая распорядительница – Амат Кяан – взяла ее к себе.

— Значит, Дом Вилсинов потеряет еще одну хорошую работницу. Марчату это не понравится. – Хешай пожал плечами. – Ну и поделом старому хрычу! Обращался бы с ними лучше, не остался бы с носом.

— Может быть.

— Видел, твой приятель-грузчик вернулся.

Маати не ответил. Ему было холодно снаружи и внутри. Хешай окинул его взглядом и вздохнул. Пухлая рука похлопала Маати по колену. Так, наверное, утешил бы его отец, будь мир иным. Маати почувствовал, как выступают непрошеные слезы.

— Зайди в дом, мой мальчик, – сказал поэт. – Я подогрею вина.

Маати позволил увлечь себя в дом. С выздоровлением Хешая комнаты мало-помалу приобрели прежний неряшливый вид: на столе лежал стертый от частого употребления брусок туши, рядом с ним и возле дивана валялись развернутые свитки. Маати присел у очага, глядя на огонь теми же пустыми глазами, что и до этого – на темноту.

Хешай прошелся туда-сюда по дому, и вскоре в воздухе разлился густой аромат вина с пряностями. У Маати заурчало в животе. Он через силу поднялся, подошел к столу, где его дожидались остатки ужина, оторвал от куриного хребта ножку и уставился на нее. Хешай сел напротив и протянул ломоть черного хлеба. Маати бегло изобразил позу благодарности. Хешай наполнил толстостенную глиняную пиалу вином и вручил ему. Вино оказалось густым, недурным на вкус и согревающим.

— Неделька нам предстоит насыщенная, – произнес Хешай-кво. – Завтрашний ужин с посланниками Сетани и Удуна, пожалуй, надо посетить. А потом в храме выступит толкователь писания. Если хочешь…

— Я не против, Хешай-кво, – сказал Маати.

— Не стал бы так торопиться, – заметил поэт. – Я всегда считал этих толкователей болванами.

Старый поэт смотрел с озорством, видимо упиваясь собственным кощунством. Маати на миг разглядел в нем молодого Хешая и невольно слегка улыбнулся в ответ. Хешай хлопнул по столу.